Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Да, да, да, да, да! – хотелось сказать, хотелось воскликнуть в ответ. Без этого нет творчества. Иными словами, нет творчества там, где нет музыки, возникающей от этого недоумения: что такое человек, откуда он и куда? – со всеми драмами, падениями, со всеми вообще варьяциями на эту единую, вечную нашу тему. Без этого можно писать стихи, но нельзя быть поэтом. Без этого можно написать десять романов с прекрасно вылепленными типами и безупречным бытовым фоном, но нельзя быть художником. Правда, существует и другая опасность: игра в тайны и музыку, подделка под музыку, бесстыдное притворство – и, пожалуй, “последняя лесть горше первой”, чему были мы свидетелями в недавнюю декадентски-символистскую эпоху. Но настоящий писатель словно идет по узкому хребту, с пропастями по обе стороны от него.

Значит, и правда не надо ключей к Ремизову. В оболочке он может оставаться причудлив до крайности, смущать и дразнить, сколько ему вздумается. Но там, под ее покровом – то же, что у каждого творчески-живого человека, а года ничего в этом не изменили и не ослабили.

Семьдесят пять лет. Сидит он за письменным столом, окно раскрыто, виден кусок серо-голубого, выцветшего парижского неба, доносятся голоса, гудки автомобилей. На столе книга, ничего общего с Парижем не имеющая: что-то очень старое, русское, кажется даже славянское… “Отчего мне так близка эта Москва, этот семнадцатый век?” – “Что же, Алексей Михайлович, вы верите, что жили тогда… что это память о прежней жизни?” – “Нет, в это я не верю. А только что-то я действительно помню”.

Рукопожатье. “До свиданья… приходите”. – “Спасибо, непременно”. Слова сверхобычные, будто ничего уже и не значащие. А на уме то, что легче написать, чем выговорить: спасибо не за приглашение бывать, не за “приходите”, а за долгую, всем нам нужную неустанную работу, за присутствие среди нас, за муки, не дающие спать, за смущение, даже за самые недоумения, за то, что без Ремизова нашей новой литературы нельзя было бы себе и представить.

Алексей Ремизов. “…Без Ремизова нашей новой литературы нельзя было бы себе и представить”.

Мои встречи с Алдановым

Марк Алданов. “За всю свою жизнь я не могу вспомнить никого, кто в памяти моей оставил бы… след светлый и ровный”.

Эти свои заметки я хотел назвать “Мой друг Алданов”. Но слово “друг” требует обоюдного согласия, требует разрешения, и, хотя я уверен, что такое разрешение Марк Александрович мне дал бы, – а может быть, даже удивился бы, что я его прошу, – все же не решаюсь словом этим в печати пользоваться. Друзей у Алданова после его смерти неожиданно оказалось много, и едва ли все они действительно были ими прежде. А кто действительно имел право считать себя его другом, и кто сам себя в друзья возвел, разбирать теперь не к чему, как и не к чему сомнительный список этот увеличивать.

Впрочем, у друзей “самозваных” есть оправдание. Алданов был в обращении со всеми так естественно-приветлив, так внимателен, что у человека, встретившегося с ним в первый раз и беседовавшего полчаса, могла возникнуть иллюзия, будто наладились отношения прочные и действительно дружеские. Я знаю такие примеры, и знаю, что Марк Александрович бывал в этих случаях сам слегка удивлен. Он, по-видимому, не отдавал себе отчета в том, насколько его доброжелательность редка и как она располагает к нему людей, порой искавших встречи с ним только для помощи в каком-нибудь литературном деле или для отзыва о рукописи.

Да, это был редкий человек, и даже больше, чем редкий: это был человек в своем роде единственный. За всю свою жизнь я не могу вспомнить никого, кто в памяти моей оставил бы след… нет, не то чтобы исключительно яркий, ослепительный, резкий, нет, тут нужны другие определения: след светлый и ровный, без вспышек, но и без неверного мерцания, т. е. воспоминание о человеке, которому хотелось бы в последний раз, на прощание, крепко пожать руку, поблагодарить за встречу с ним, за образ, от него оставшийся. Я ничего не преувеличиваю, не впадаю в стиль и склад “похвального надгробного слова”, да и слишком уж много времени прошло со смерти Марка Александровича, чтобы стиль этот был теперь еще нужен. Пишу я то, что думаю и чувствую. Для меня близкое знакомство с Алдановым было и остается одной из радостей, в жизни испытанных, и я убежден в обоснованности, в правоте этой радости. Нелегко ее объяснить. Алданов был человеком, в котором ни разу не пришлось ощутить ничего, что искажало бы представление о человеке: подчеркиваю – “ощутить”, а уж о том, чтобы заметить, не могло быть и речи. Ни разу, за все мои встречи с ним, он не сказал ничего злобного, ничего мелкого или мелочного, не проявил не к кому зависти, никого не высмеял, ничем не похвастался – ничем, ни о ком, никогда. Конечно, мне могут возразить – и наверно возразят: ну, что же, ничего плохого, значит ничего и хорошего, ни жара, ни холода, сплошная теплота, а помните, как старик Верховенский перед смертью с содроганием цитировал Апокалипсис: “О, если бы ты был холоден или горяч, но поелику ты тёпл…”? Найдутся люди, которые что-нибудь в этом роде непременно скажут, не сомневаюсь.

Скажут люди и другое, – и это, кстати, говорил Ремизов, в числе многих иных: Алданов боялся дурного отношения к себе, был болезненно чувствителен ко всякой критике, и будто бы только поэтому старался всех к себе расположить. В порядке самозащиты, в порядке “собаки дворника”.

Не буду спорить, Алданов был действительно к критике чувствителен, действительно огорчался и даже волновался, если слышал не вполне одобрительные о своих писаниях отзывы. Бессмысленно было бы это отрицать. Но на каком основании устанавливается связь между этим его свойством и обращением его с людьми? Чем внушено соответствующее, вполне произвольное умозаключение, хитрая, насмешливая догадка, делаемая с видом “меня-то ты не проведешь, я-то тебя, голубчик, насквозь вижу”? Исключительно тем, конечно, что люди судят о других по себе. Никогда Алданов не дал ни малейшего повода к тому, чтобы считать такие догадки верными. Да если даже допустить – только допустить, – что в какой-то мере он действительно себя “оберегал”, то выдержать такую манеру в течение долгих лет, создать и