Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

долгое общение с таким человеком обогащают жизненный опыт и позволяют еще лучше вчувствоваться в безграничную, загадочную противоречивость человеческого ума и сердца.

Из разговоров с З. Н. Гиппиус

– Как сейчас помню, приехали мы к вечеру, едва успели вымыться, переодеться, стучат в дверь: просят в гостиную. Софья Андреевна усадила меня рядом с собой на диван: какие платья носят в Петербурге да какие пьесы ставят, обычная дамская болтовня. А он с Дмитрием Сергеевичем в стороне, у камина, и я про платья кое-как отвечаю, а все прислушиваюсь, о чем у них разговор. Он начал что-то несуразное: “Разум – это фонарь, который человек несет перед собой…” – я не выдержала и перебила его: – “Да что вы, что вы, какой фонарь, где фонарь, совсем разум не фонарь”. И вдруг осеклась, даже вся покраснела – Господи Боже мой, да на кого же это я кричу.

А он замолчал, видимо, удивленный, и потом очень вежливо и тихо сказал: “Может быть, вы правы… я всегда рад выслушать чужое суждение”.

* * *

Самый лучший русский поэт – Тютчев. И Лермонтов. А потом, пожалуй, и ваш Некрасов, если уж вам так хочется. Да, еще Жуковский. Он, правда, жидковатый какой-то, но прелестный. И еще у Алексея Толстого восемь или десять стихотворений чудесных. Еще Баратынский, конечно.

– А Пушкин?

– Ну, что Пушкин?

– А Пушкин что же?

– Пушкин – это совсем другое. Пушкин – это Пушкин. Ну, что вы в самом деле пристали!

* * *

– Есть, по-моему, четыре рода поэзии. Первый, низший – непонятно о понятном. Второй, выше – понятно о понятном. Затем, непонятно о непонятном. И, наконец, понятно о непонятном… Блок споткнулся на четвертой ступеньке…

* * *

– Отчего вы не были у нас в прошлое воскресенье?

– Так.

– Ну, как вам не стыдно! Так! Что это за слово “так”? Терпеть его не могу! Так! Лучше уж соврите, только не говорите “так”!

* * *

– Прислала она мне свой роман и просит отзыв. Уж я крутила, крутила, и так, и этак, все думаю, как бы ей написать, чтобы не очень обидно вышло. Даже из апостола Павла цитату ввернула, до того расфилософствовалась.

– А если бы вы написали ей правду?

– Ах, если бы написала я правду, то было бы в моем письме всего два слова: несчастная дура.

* * *

– В Петербурге у нас тоже такие собрания бывали, только народу больше. Кричат, шумят, спорят, ужас… А один какой-то рыженький, лохматый в углу сидел и все молчал. Изредка только привстанет и спросит: “Зинаида Николаевна, а как же быть с хаосом?” Пройдет полчаса, разговор уже совсем о другом, а он опять: “Зинаида Николаевна, с хаосом как же?” И что ему хаос мешал?

* * *

– Вечер поэтесс? Одни дамы? Нет, избавьте, меня уж когда-то и в Петербурге на такой вечер приглашали, Мариэтта Шагинян, кажется. По телефону. Я ей и ответила: “Простите, по половому признаку я не объединяюсь”. Поэтессы очень недовольны остались.

* * *

– Я верю в бессмертие души, я не могла бы жить без этой веры… Но я не верю, что все души бессмертны. Или что все люди воскреснут. Вот Икс, например, – вы знаете его. Ну, как это представить себе, что он вдруг воскреснет. Чему в нем воскресать? На него дунуть, никакого следа не останется, а туда же, воскреснуть собирается.

* * *

– Я стихов Дмитрия Сергеевича не люблю, да и сам он их не любит… А когда-то, еще гимназистом, он читал их знаете кому?

– ?

– Достоевскому. Достоевский слушал, лежа на диване, закрыв глаза, больной, желтый, и сказал: “Страдать надо, молодой человек, – страдать, а потом стихи писать”. А ведь правду сказал, а?

* * *

– Вчера был у меня Игрек. С выговором.

– ?

– Да как же… Говорит, что я отстала, ничего не понимаю, что растут новые силы, всюду новые темы, жизнь кипит, молодость, расцвет, все такое вообще, а я никому не нужна. Я спрашиваю: “Какие же это такие новые силы?” Он так и налетел на меня: “Да что вы! вот, например, Пузанов из Воронежа… читали?” А зачем, скажите, я на старости лет, да после всего, что я в жизни прочла, зачем я стану читать еще Пузанова из Воронежа?

* * *

– Мне последнее время все Блок снится. И так странно, будто явление какое-то. И все как будто упрекает меня в чем-то…

– Вы когда-то говорили, что виноваты перед ним.

– Что? Виновата? Может быть. Трудно об этом говорить… Он вообще трудный человек был. Но чистый удивительно. Я все-таки рада, что эти стихи… знаете?.. “Мы – дети страшных лет России”… он мне посвятил. По-моему, это лучшие его стихи.

* * *

– Если человек никогда не думал о смерти, с ним вообще не о чем разговаривать… Я всяких морбидностей терпеть не могу. И даже стихов не люблю со всякими такими похоронными штучками. Но если человек никогда не думал о смерти, о чем с ним говорить?

Вячеслав Иванов. (По поводу его кончины)

Кто хоть раз видел его, кому случалось присутствовать на литературных собраниях с его участием, едва ли когда-нибудь его забудет.

Все умолкали, все само собой “стушевывалось”, когда Вячеслав Иванов начинал говорить. Высокий, чуть-чуть сутуловатый, весь золотистый и розовый, в ореоле легких, будто светящихся золотых волос, в длинном старомодном сюртуке, он стоял, не то переминаясь с ноги на ногу, не то пританцовывая и припрыгивая, – и говорил, растягивая слова, улыбаясь вдруг пришедшей мысли, останавливаясь, чтобы мысль додумать, с повисшей в воздухе рукой, говорил, и никому в голову не приходило, что его можно перебить или не дослушать. Был ли у него настоящий ораторский талант? Не знаю, может быть и не было. Из русских писателей последнего времени удивительный, даже в своем роде единственный ораторский талант был у Мережковского, и обнаруживалось это к концу какого-нибудь собрания, когда Мережковский, задетый возражениями, выходил на эстраду, бледный, хмурый, долго молчал и потом, мало-помалу разгораясь, отдавался своему вдохновению. Было в этом, как и всегда у Мережковского, много актерства, но актерства перворазрядного. Редким ораторским дарованием был наделен Аким Волынский, коверкавший слова, бесцеремонно ломавший грамматику и синтаксис, делавший невозможные ударения, но увлекавший неистовой страстностью своего красноречия. У Вячеслава Иванова такого огня не было. Он не увлекал, а скорее очаровывал, как вкрадчивый, мудрый, тихий волшебник, знающий, что тем, кто раз попал под его влияние, от него