Петр Столыпин. Нам нужна великая Россия - Дмитрий Владимирович Табачник

приехавшего к нему под Кременчуг господина, и, будучи этим всем встревожен, явился к Кулябке, чтобы обо всем поставить его в известность. В этом и заключалась сущность его сообщения. Весь разговор с заявителем произвел на меня впечатление полной достоверности, и из него я вынес впечатление, что подготавливается крупный боевой налет с целью нападения на Государя Императора (почему вдруг? О цареубийстве Богров не сказал ни единого слова. — Авт.). Поэтому 28 августа я послал с нарочным письмо дворцовому коменданту, которое и было вручено ему на станции Коростень, с извещением обо всем мною слышанном и с изложением моей уверенности, что мы имеем дело с подготовкой покушения на жизнь Его Величества. После ухода сотрудника мы услышали от Кулябки, что он очень ценный, хороший сотрудник, давший несколько дел по анархистам, максималистам, давший несколько лабораторий на юге, и что дела эти были поставлены на суд в Харькове. У нас у всех троих сложилось убеждение в серьезности сообщенных им сведений, а также о том, что разоблачаемый им террористический акт должен коснуться личности Государя Императора (опять-таки. Как оно могло сложиться, когда Богров говорил исключительно о покушении на Столыпина или Кассо? — Авт.)».

Представляется невероятным, что сведения Богрова были на самом деле сочтены начальником Дворцовой агентуры «полностью достоверными». Если доверчивость Кулябко (хотя речь шла об очевидных несостыковках) могла быть объяснена его бездарностью как охранника, а Веригина — полным отсутствием у него навыков практической охранной работы, то уж мастера розыска Спиридовича никак нельзя счесть непрофессионалом. Однако полковник не только не подверг сомнению столь неубедительную ложь (достаточно смехотворного утверждения о том, что БО ПСР могла обратиться за помощью к анархо-коммунисту), но и известил дворцового коменданта о важности полученной информации. Что это — для Спиридовича действия секретного сотрудника не были неожиданностью, или же он сразу понял, как можно использовать «Аленского»? И если принять второй вариант, то как использовать — получить дивиденды на раскрытии никем не готовившегося покушения (царю потом можно будет доложить, что его спасли от смерти) или задействовать «Аленского» для устранения Столыпина?

Обращает на себя внимание то, что хотя Богров ни слова не сказал о цареубийстве, присутствующие почему-то немедленно делают заключение о его высокой вероятности. Опять же — для признанного знатока революционных партий (позднее Спиридович напишет чрезвычайно интересные фундаментальные работы по истории РСДРП и ПСР) было очевидно, что террористический акт против императора не может планироваться ЦК ПСР как нечто допустимое, но необязательное. И совершенно невозможным был вариант, что цареубийство могло быть совмещено с другими покушениями. Спиридович знал и о том, что цареубийство должно было быть в обязательном порядке санкционировано ЦК ПСР, а такое решение не могло бы остаться неизвестным при наличии многочисленной агентуры.

Странно также выглядит то, что раз информация была все-таки сочтена достоверной, она не была немедленно доложена руководившему всеми охранными мероприятиями Курлову. Впоследствии это было неубедительно объяснено тем, что генерал был в этот вечер болен. Более того, сделать это на следующий день Спиридович и Веригин поручили Кулябко — самому младшему по должности и полномочиям в собравшейся компании. В дальнейшем (если верить показаниям Спиридовича) начальник охранной агентуры никакого отношения к делу о готовящемся покушении не имел и ничего не знал о предпринимаемых Кулябко мерах, что звучит фантастически. Сначала заявить, что государю грозит реальная опасность убийства, а потом ограничиться лишь некоторым усилением мер наружной охраны и ни во что больше не вмешиваться? Да и никогда бы Кулябко не взял на себя огромную ответственность принятия самостоятельных решений по делу, касающемуся безопасности императора, не посвящая во все детали начальство и влиятельного родственника.

Единственная проверка (более похожая на профанацию) сведений Богрова заключалась в том, что фон Коттену за подписью Кулябко были посланы четыре телеграммы о далеко не первоочередных в данной ситуации деталях: за № 441 — «По приказанию товарища министра срочно телеграфируйте, известна ли Вам личность мужчины, находившегося в сношениях с Егором Егоровичем Лазаревым, приметы коего: лет 28–30, брюнет, длинноволосый, подстриженная бородка, небольшие усы, опущенные книзу, плотный, выше среднего роста, приятное выражение лица, — которому около тюрьмы прошлого года были переданы письма из-за границы приехавшей барынькой-еврейкой. Также телеграфируйте, находится ли он [в] наблюдении, где теперь находится. Если живет [в] Вашем районе, установите неотступное наблюдение, при выездах сопровождайте. Телеграфируйте мне [о] всех его передвижениях».

За № 442 — «По приказанию товарища министра первым поездом вышлите нарочным подробные сведения [о] деятельности и связях Егора Егоровича Лазарева, Булата и присяжного поверенного Кальмановича».

За № 443 — «Дополнение телеграммы 441, по приказанию товарища министра телеграфируйте имеющийся в вашем отделении адрес лица, коему предназначены были к передаче летом 1910 года письма из-за границы через Егора Егоровича Лазарева».

За № 444 — «По приказанию товарища министра срочно выясните и телеграфируйте действительного получателя писем по адресу — „Невский, 40, `Вестник знания`, для Н. Я. Рудакова“ и его приметы. За получателем установите неотступное наблюдение, сопровождая [в] выездах. Об исполнении телеграфируйте мне для доклада товарищу министра».

По непонятным причинам Кулябко не указал в телеграммах, что речь идет о проверке именно сведений «Аленского» («Надеждина»), но фон Коттен об этом догадался сам.

Полученный от фон Коттена ответ должен был бы заставить усомниться в достоверности информации секретного сотрудника: «Указанные… лица, за исключением Егора Лазарева, отделению неизвестны. Сведения о случае передачи писем из-за границы через Кальмановича, еврейку и Лазарева [в] отделение поступали, но уже после передачи, почему не могли быть разработаны… „Вестник знания“ Н. Я. Рудаков неизвестен, и в Петербурге лиц с этими инициалами на жительстве не имеется. [В] доме 60, [по] Литейному проспекту, проживает дворянин Николай Евгеньевич Рудаков, 37 лет, служащий [в] театральном бюро и библиотеке и часто бывавший минувшей зимою [в] „Вестнике знания“. [По] агентурным сведениям, Рудаков внепартийный либерал. Приметы его: лет 30, роста выше среднего, сухощавый, шатен, длинное лицо, впалые щеки, нос длинный с горбинкой, небольшие подстриженные усы, бороду бреет. Наблюдение учреждено».

Дело в том, что приведенные фон Коттеном приметы Рудакова (через которого «Аленский» якобы вышел на Лазарева) совершенно не совпадали с описанными Богровым. Это неопровержимо свидетельствовало: последний его никогда не видел. Деталь как будто незначительная, но она одна могла обрушить выстроенное агентом здание лжи.

Еще более странно то, что Кулябко вообще не запросил фон Коттена о «Николае Яковлевиче». Ответ начальника Петербургского охранного отделения о том, что «Аленский» ничего не сообщал о таком человеке, тоже должен был бы заставить серьезно задуматься.

28 августа Кулябко доложил Курлову в присутствии Веригина и Спиридовича о полученной информации и получил ряд указаний. Кроме вышеприведенных запросов фон Коттену, также были посланы филеры