Гагарин - Лев Александрович Данилкин

точных сроков не названо; а поскольку в 1963-м, например, их и не было – то есть СССР не мог выполнить хрущевских обещаний – то Гагарину попросту приходилось делать хорошую мину при плохой игре.

Особенно осторожно следовало держаться с американскими журналистами, которые постоянно пытались подловить его на чем-то, травили, указывая на ложь относительно способа его приземления, задирали – полетел бы он в космос на американском корабле? И вообще, если что-либо в его словах можно было интерпретировать так, чтобы выставить Гагарина и СССР агрессорами и лицемерами, – они никогда не упускали этих возможностей. С ними Гагарин избегал общаться – или, по крайней мере, старался не подпускать их к себе на критическое расстояние; на пресс-конференциях он не шутит с ними и реагирует на их уколы с максимальной корректностью и сдержанностью.

Но иногда – ведь совсем отказаться от общения с журналистами невозможно, это была его работа – попадает в засады.

О том, как трудно иногда приходилось за границей Гагарину и как выглядят его дипломатические неудачи, – можно понять по выложенной на сайте ООН записи пресс-конференции{52} Юрия Гагарина (и по большей части помалкивавшей Валентины Терешковой), где Гагарин, попавший в тотально враждебную, совершенно не подвластную его чарам среду, выглядит крайне ненаходчивым полемистом, с узким спектром речевых возможностей.

В Нью-Йорк, на заседание Генассамблеи ООН, они с Терешковой заехали в середине октября 1963 года, буквально на день, по дороге из Мексики в ГДР.

“– Подполковник Гагарин, почему СССР не желает сотрудничать с США в осуществлении совместного проекта по лунной программе?

– А какие у вас есть данные по этому вопросу?

– Вы сказали в Мехико, сэр, вас цитировали, что СССР не готов сотрудничать с США по осуществлению этого проекта.

<Терешкова смеется.>

Гагарин: Такого моего заявления не было.

– Значит, СССР готов сотрудничать с Соединенными Штатами в осуществлении высадки на Луну? (Смех в зале.)

– Этот вопрос был выдвинут президентом Соединенных Штатов Америки. Но он выдвинут так, в общих вопросах. И нужно, конечно, тут уточнение по этим вопросам. Но вот я так тоже слышал, так примерно так же, как вы, в Мексике, что конгресс США запретил эти совместные исследования. (Хохот, очень сильный смех в зале, иронические аплодисменты.)

– Правда ли, что были сообщения о том, что подполковник Гагарин будет командиром корабля, который отправится на Луну, – это так?

– А это какое агентство сообщало? <Заметим, что Гагарин предпочитает произносить слово «агентство» с ударением на первом слоге.>

– Это сообщение содержалось <в информации> из Кубы.

– Вообще-то, по секрету могу сказать, что я очень хочу полететь на Луну. Так же как наши все советские космонавты. Валентина Владимировна тоже мне составляет конкуренцию, она тоже хочет полететь на Луну. Каждому хочется лететь, и кто из нас полетит, пока еще неизвестно, но по крайней мере у всех у нас есть такое стремление. И нам очень хочется, чтоб наша мечта сбылась”.

Мы видим, что, услышав некомфортный для себя вопрос, Гагарин сам отвечает вопросом, пытаясь перевести разговор на достоверность источника информации, а когда его все-таки принуждают что-то ответить, произносит нечто совершенно невразумительное или уходит в глухую, что называется, несознанку, ссылаясь либо на неосведомленность, либо на некомпетентность в данном вопросе.

“– Если СССР первым отправит космический корабль на Луну, то выдвинет ли он юридические претензии на Луну?

– Ну, тут вопросы юридические, мы космонавты, а не юристы. Наше дело летать, а законы устанавливать, права устанавливать – это дело юристов.

– Поскольку подполковник Гагарин отрицает большую часть заявлений, которые ему приписывали в последнее время, можете ли вы прокомментировать и такое заявление, приписанное вам, – что Советский Союз сможет отправиться на Луну в будущем году?

– В будущем году – такого заявления я не делал по крайней мере. То что в предстоящем десятилетии будут такие полеты – это я говорил. <…>

– Когда иностранцам будет позволено присутствовать при запуске космической ракеты?

– Господа, опять мы не по адресу вопросы задаем. Я космонавт, я с удовольствием покажу, как мы летаем, если у вас будет такое разрешение. А разрешение дает наше правительство, Академия наук этим занимается. По-моему, вам лучше обратиться туда”.

Конец злополучной пресс-конференции в ООН больше похож на агонию танковой колонны, попавшей в засаду в узком ущелье: Гагарин запутался в постромках, он не в состоянии ни отшутиться, ни сколько-нибудь резко отбрыкнуться на откровенно оскорбительные инсинуации. Его провоцируют, и он не может ответить; он почти в нокауте. Несколько раз очевидно, что смех в зале относится непосредственно к нему; единственный, кто спасает его, – это переводчик на английский, формализующий его сбивчивые ответы.

“– После возвращения английского астронома Ловелла[65] из СССР он сделал заявление, что, по сути, США ведут гонку за Луну с самими собой и что СССР по существу вышел из этой гонки. Правда это?

– Видите ли, я бы не хотел переубеждать господина Ловелла в этом вопросе. Но все-таки Луна в какой-то степени представляет интерес для человечества.

– Это все-таки не совсем ответ на вопрос. Я спросил – правда ли, что Советский Союз отказывается?

– Знаете, всеми этими проектами занимается Академия наук. Я не являюсь академиком, не вхожу ни в какой совет – так что лучше все-таки у них спросить”.

Занавес.

По сути, пресс-конференция в ООН – журналистский аналог “темной”, устроенной ему в оренбургской казарме.

В. И. Гагарина приводит состоявшийся однажды в Швеции диалог Гагарина с каким-то президентом, потрясенным находчивостью Гагарина. “«Кто вас учит отвечать на вопросы, господин Гагарин?» – спросил президент. «Те, кто их задает», – тут же последовал ответ”{1}. С учетом его ооновских реплик эта тоже кажется скорее беспомощной, чем эффектной, скорее неуместно-дзенской, чем остроумной.

Такой Гагарин – невеселый и ненаходчивый, путающий ударения в словах – сегодня выглядит не слишком обаятельно. Начинаешь сомневаться в его речевой компетентности – и вообще в способности адекватно слышать, что он сам говорит; и правда, если вспомнить, иногда он становился страшным занудой и изъяснялся тяжеловесными, театральными, выспренними, с претензией на глубину, замечаниями. “Да, – задумчиво сказал Гагарин, – вот как раз на тишину время труднее всего найти. А она ведь союзница многих добрых дел и начинаний”{53}. “Вот и получается, что мы гости на Земле: пришел и ушел. Как те звездочки, что «падают» в августе: чирк – и нет. A мы еще ссоримся, затеваем драчки, треплем друг другу нервы, укорачиваем и без того эту удивительную и короткую жизнь. Мало того – войны затеваем, чтобы уничтожать друг друга. Мы же гости на Земле, – как-то нежно и утвердительно повторил он, – и должны делами… <…> продлевать жизнь пришедшим после нас поколениям…”{54}. “Иногда я целиком отдавался тишине, какую даже трудно представить. Я всегда любил тишину. Тишину раздумий, тишину труда. Жаль, что в наш энергичный двадцатый век мы все