Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

Сорокадвухлетнего Клемана и Поля, которому в декабре исполнялось девятнадцать, призвали в армию. Гала не находила себе места от беспокойства. Между ней и ее суженым пролегли поля битвы и военные кладбища. Весь 1915 год и начало следующего Поль провел в парижских военных госпиталях: в Жантийи его лечили от бронхита, в госпитале Брокá – от анемии головного мозга и «хронического» аппендицита, и, наконец, в клинике Кошен – от сильнейших головных болей. Однако этот невеселый поворот событий только радовал теток Поля и – особенно – его мать, потому что он не попадал на передовую. Они постоянно навещали Поля, приходя в любое время и часами просиживая у его железной койки за вязанием, а он без устали что-то рассказывал и чаще всего заканчивал дифирамбами в адрес Гала. Изо дня в день он всячески превозносил свою невесту и защищал ее так упорно и яростно, что мало-помалу Жанна, которая каждый вечер молилась за здоровье и благополучие сына, сменила гнев на милость по отношению к «маленькой русской».

Так же упорно он держался и с Клеманом. «Радость бывает даже в слезах», – писал Поль отцу семнадцатого октября 1915 года, твердя, что хочет быть с Гала, и как можно скорее. Когда Клеман решительно отказался приютить «эту русскую», его единственный сын нанес ответный удар: если ему запретят соединиться с Гала, он пойдет сражаться в окопы, как и подобает настоящему мужчине.

На Восточном фронте гибли голодные и плохо вооруженные остатки армии царя Николая. Полураздетую пехоту, вооруженную лишь штыками, гнали в атаку на новейшие пулеметы немцев. Когда австро-немецкая армия захватила Польшу, Литву и Сербию, были истреблены свыше трех миллионов русских солдат. Императорская армия панически отступала.

Семья Гала оставалась в Москве. С едой в городе было плохо, везде ощущалось недовольство. В просвещенных кругах дружно ругали царя, который захватил Галицию, чтобы помочь Франции, и не остановился, когда еще можно было спасти положение. Все считали Николая II не способным к управлению. Казалось, дальше будет только хуже. Вероятно, поэтому Гомберг рассудил, что, хотя вряд ли стоит надеяться на счастливый брак с иностранцем, Гала лучше отправить во Францию.

И вот в середине июня 1916 года Гала, словно благословение, получила телеграмму от Поля. Слово в ней было лишь одно: «Приезжай».

Гала клятвенно пообещала Гомбергу записаться в Сорбонне на курс французского языка (для этого перед войной вполне самостоятельно ездила в Париж ее подруга, Марина Цветаева, – пример для подражания, по мнению родителей), и только после этого отчим отпустил ее в опасную дорогу. Даже не определившись с датой, Гала уже сообщила Полю, что едет, наскоро собралась и решила, что отправится почтовым маршрутом, потому что он был и самым безопасным, и единственно возможным, несмотря на то, что Балтийское море патрулировали немецкие подводные лодки. Первого сентября Гала должна была выехать поездом из Москвы в Санкт-Петербург, оттуда – в Хельсинки, где жила ее тетка, у которой можно было переночевать. Из Хельсинки ей предстояло добраться до Стокгольма, из Швеции – пароходом в Лондон, оттуда – в Нью-Хейвен и, через опасный пролив, – в Дьепп.

Шестнадцатого сентября она планировала добраться до 18-го округа Парижа, где, как наконец было решено, ей предстояло поселиться в мрачной квартире Гренделей на улице Орденер, 3.

В надежде загладить былые обиды и начать новую жизнь Гала воодушевлено писала будущей свекрови: «Дорогая мадам! Вы можете счесть меня наивной, потому что, не зная Вас достаточно хорошо, в трудные минуты за утешением я буду обращаться к Вам…»

В конце июня Поля вылечили от головных болей и отправили в город Аржикур, на реке Сомме, в шестидесяти милях северо-западнее Парижа, где нужно было срочно развернуть военный госпиталь – раненых доставляли с передовой, проходившей всего лишь в пяти милях оттуда.

Первого июля французский генерал Жозеф Жоффр со своим соратником по оружию, англичанином Дугласом Хейгом, начали четырехмесячное наступление такой невиданной жестокости, что в нем погибли несколько тысяч человек, а сам Хейг получил прозвище Мясник. Искалеченным и израненным, которых успели вывести с поля боя, оказывали первую помощь в Аржикуре, после чего их отправляли на лечение в тыл. Потрясенный и морально раздавленный Поль писал матери: «Невыносимо сидеть в безопасности, когда вокруг гибнут люди…» По долгу службы он ежедневно строчил от руки сотни писем соболезнования семьям погибших и раненых. В следующем письме Поль признавался Жанне: «Мне нестерпимо думать, что я живу, будто прячась за спинами этих отважных воинов». Не переставая ни думать о Гала, ни писать ей, он начал проситься на передовую.

«Моя маленькая дорогая в Париже; Париж ликует, Париж ликует!» – вне себя от радости писал Поль, когда в начале октября, на неделю позже, чем предполагалось, к всеобщей радости и облегчению Гала наконец добралась до французской столицы. Она направилась прямиком туда, где прежде жил Поль; там и узнала, что он добился отправки на фронт.

Когда в «Клаваделе» Гала лепила из одинокого, хилого подростка многообещающего поэта, она, как и подобает Пигмалиону, сделала его смыслом своего существования. Она ощущала с ним такую связь, что казалась самой себе едва ли не единым с ним существом, и была твердо намерена строить их жизнь так, как ей мечталось. И вдруг она оказалась одна, в чужой стране, рядом с чужой матерью, отнюдь не горевшей желанием ее видеть. А Поль отправлялся на войну, на погибель.

«Мой самый дорогой, самый любимый, самый чудный мальчик, – писала Гала в первые дни ноября (почти все послания заканчивались одинаково: «Целую везде-везде… Твоя жена навеки»), – дома никого нет, я совсем одна в твоей постели… не спится… воображаю всякие ужасы… думаю, что ты уже погиб».

Семнадцатого ноября она написала почти то же самое. Девятнадцатого ноября написала в третий раз, но уже более настойчиво, будто в треснувшем зеркале показывала ему то, что представлялось ей бессмысленным упрямством: «Я приехала сюда, чтобы облегчить твои страдания (и сделать тебя счастливым). Если у меня не получилось, я уеду и стану сестрой милосердия… С моей стороны, было бы очень глупо поступить так и очень плохо, потому что я очень слаба и очень больна… но не хватает духа решительно покончить с собой, поэтому буду погибать медленно… Я не хочу быть той, которую ты любишь только тогда, когда у тебя нет ничего более важного или серьезного, достойного твоего внимания».

Они препирались из-за секса. Поля очень интриговало, что за côté putainesque есть в Гала. Он отпускал многозначительные шутливые намеки о ее сексуальном опыте и их интимных утехах, а она ужасно раздражалась: «Ты