«Се яз раб Божий…» - Анна Феликсовна Литвина

уже упоминали выше (подробнее см. с. 40), с определенного времени на Руси возобладал именно такой принцип подбора имени для постриженика, когда оно должно было оказаться созвучным с тем, что он носил в крещении.

Сразу же можно отметить, что в эпоху, когда Семен Иванович составил свою духовную, принцип этот еще не был доминирующим, он постепенно набирает силу лишь к концу XIV столетия, а до той поры едва ли не более популярным можно считать другой путь — будущего инока зачастую нарекали в честь того святого, на день памяти которого он постригался [Успенский & Успенский, 2017: 100–115][41].

Куда важнее, однако, следующее соображение: на всем протяжении существования мирской христианской двуименности ничто не мешало и двум светским именам одного и того же человека начинаться на одну и ту же букву. Не было, разумеется, строгого обычая подбирать их друг к другу именно таким образом, однако подобного рода графикофонетических сближений в источниках зафиксировано немало. Люди, с детства жившие под двумя христианскими именами, могли именоваться, например, Алексей / Агапит, Афанасий / Аверкий, Андрей / Алексей, Елеазар / Евфимий, Илья / Иван, Кирилл / Кириак, Петр / Полиевкт, Севериан / Сисой, Сергей / Семен, Тихон / Тимофей, Федор / Феопемпт, Феодосий / Федор и т. п. Коль скоро кому-то из них случалось принять постриг, то человек, в миру бывший Федором и Феопемптом, становился в иночестве Феодосием, а Алексей / Агапит превращался в Авраамия, если, разумеется, они жили в ту эпоху, когда работал именно такой принцип соотнесения крестильного и монашеского имен.

Трудно сказать наверняка, чем объясняется это дополнительное созвучие двух мирских имен — простым ли совпадением или склонностью отдельных семей отдавать предпочтение тому из публичных антропонимов, который таким вот образом коррелировал с крестильным. Так или иначе, общеобязательной практикой этот путь выбора светских имен не сделался, но и запретным он никогда не был. Иными словами, тот факт, что два известных нам христианских имени человека начинаются одинаково, дает возможность предполагать, что одно из имен — иноческое, но отнюдь не позволяет утверждать это наверняка. В случае же с Семеном Гордым налицо обстоятельства, явно противоречащие «монашеской гипотезе» происхождения его имени Созонт.

Несколько настораживает уже относительная хронология событий. Если мы полагаем, что завещание написано непосредственно перед кончиной князя или незадолго до нее, но при этом в его распоряжении было достаточно времени, чтобы устроить свои мирские дела и отойти от мира, приняв постриг, то неожиданным представляется самый порядок этих действий. Действительно, имущественные и властные указания, как правило, предшествуют принесению иноческого обета, в особенности, в тех случаях, когда речь идет о постриге предсмертном и совершиться он должен над одним из великих князей. Рюриковичи, насколько мы можем судить по дошедшим до нас данным, вполне склонны были составлять духовные и заблаговременно, и накануне кончины, но вот с чем они не имели возможности торопиться, так это с монашеским постригом, да и их окружение обыкновенно до последнего момента, скорее, удерживало правителя от подобного шага. Постриг в силу своей необратимости должен был прийтись на самый финал земного пути князя — в противном случае создавалась бы прямая угроза нормальному порядку передачи властных полномочий.

Однако и это соображение является, пожалуй, еще не главным препятствием для того, чтобы считать, что Семен Гордый назвался в своей духовной иноческим именем. Куда существеннее то очевидное обстоятельство, что князь нигде и ни в какой форме не обозначает в своем завещании этот якобы приобретенный им новый статус. Попросту говоря, не представляется возможным, чтобы завещатель стал именовать себя иноческим именем, но умолчал о том, что он стал иноком. В самом деле, в нашем распоряжении есть целый ряд духовных, составленных от лица монахов, в том числе и принадлежащих к роду Рюриковичей. Составитель текста может указать в таком завещании два имени (светское и иноческое)[42], может ограничиться и одним (иноческим)[43], но никогда не забывает отметить, что речь идет о лице, пребывающем в монашеском чине, или указать его сан в духовной иерархии. Мы не знаем, в сущности, ни одного случая, когда бы человек, о постриге которого заведомо известно, назвался бы в духовной иноческим именем и не сослался бы при этом на свой монашеский статус.

Это и не удивительно. Обособленность монашествующих и духовных лиц, выделение их в специальную категорию было не только вполне закономерным фактом социально-экономической жизни средневековой Руси как таковой, но и предметом отдельной рефлексии традиции составления документов. Так, хорошо известно, что во всевозможных челобитных и близком к ним актовом материале формулы уничижения / смирения у светских и духовных лиц регулярным образом различались. В завещательном же тексте Семена / Созонта мы, напомним, не находим не только прямых указаний на монашество, но и каких-либо специальных формулярных отсылок к этому факту — называя себя, он прибегает к той же формуле, что и целый ряд других великих князей, до написания завещания пострига не принимавших и имени не менявших[44].

Таким образом, гипотезе о мирской христианской двуименности ничто, как кажется, не противоречит, тогда как более распространенная версия о перемене имени в монашестве наталкивается на достаточно очевидные препятствия. Коль скоро, однако, мы утверждаем, что люди, принявшие постриг, не пишут завещаний под одним только иноческим именем, никак не упомянув о факте своего монашества, следует, по-видимому, задаться вопросом, под каким же именем составляются духовные от лица носителей мирской христианской двуименности. Могут ли они отдавать последние распоряжения под своим непубличным именем?

Как очевидно из более поздних средневековых текстов, такое вполне возможно — в духовных грамотах двуименных людей непубличное крестильное имя может фигурировать в качестве основного имени завещателя. В документе могут упоминаться и другие его именования[45], но совершенно естественна и такая ситуация, когда имя крестильное оказывается в тексте единственным, а о наличии прочих имен мы узнаем только из приписок или иных свидетельств.

Так, в завещании скончавшегося в 1633 г. знаменитого царского тестя, Владимира Тимофеевича Долгорукого, он именуется исключительно Петром:

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Се азъ раб Божей князь Петръ пишу сію изустную память своимъ цѣлымъ умомъ и разумомъ. [Холмогоров, 1903: 17].

В основном тексте документа никаких иных имен князя не упомянуто, однако из множества других источников мы знаем, что Петр — это не что иное, как его крестильное, непубличное имя. Как мы видим, именно оно актуализируется в духовной грамоте, тогда как публичное Владимир, под которым Долгорукий появлялся в большинстве других