Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

поскольку всякий героический акт есть всегда волевое обнаружение внутренней откровенности и непосредственной искренности, он, в известной мере, неотъемлемо несет на себе печать односложности, эмоциональной оголенности и вызывающей прямоты. Сначала нужно преодолеть ложный стыд простых слов и понятий и увидеть, что основополагающие религиозно-национальные ценности человеческого бытия разлагаются и приобретают лицемерно-ханжеский смысл и оттенок лишь при духовной слабости и моральном разложении самих людей. До тех пор, пока не будет найдена верная установка на догматические устои вневременных ценностей русской историософии, можно прямо считать, что не поставлена и сама проблема русского восстановления.

Всякое снижение, схематизация и безответственное упрощение подхода к событиям русской революции с каждым годом все больше начинают приобретать характер злонамеренной профанации, ибо не до шуток, не до гладеньких диалектических выкладок и не до молодеческих выпадов, когда все усложняется русская действительность в связи с разнообразными явлениями русской и европейской жизни, когда становится ясно, что после семи лет большевицкого правления все еще не найдена в России та основная ось, вокруг которой могли бы собраться и утвердиться силы революционного преодоления. Отнюдь не преуменьшая значения экономических и практически-деловых факторов в проблеме русского восстановления, следует, однако, понять, что впереди всего стоит неотложность идеологической замены нынешних руководящих стимулов России, установление подлинных духовных законоположений, могущих быть положенными в основание всей будущей послереволюционной эпохи. Нужно думать, что такой именно подход к революции и современности, такое основное возведение в противовес системе коммунизма нового, целостного миросозерцания, для сознательной противореволюционной России является единственно приемлемой формой глубинного сопротивления коммунизму и борьбы с ним; ибо если советская власть породила страшную ненависть к себе, то она же научила многих русских людей глубокому и внутренно-сосредоточенному отношению к окружающему, научила пониманию всей глубины и сложности причин русского падения. Не следует застилать себе зрение призрачными иллюзиями и планами, тем более не следует упрощать понимание фактов и процессов революции, но стоя лицом к лицу с делом большевиков, понимая всю чужеприродность для России этого дела и воочию видя все разрывы исторических преемств, нужно с особенной ясностью понять подлинный лик России и на основании этого опытного знания – которое может и должно в нынешней обстановке стать для всех русских поистине интуитивным постижением, возвратом к своей давно забытой органической правде – нужно создавать как современный фронт идей, так и метод их осуществления.

Прежде всего следует установить, что в оценке русской революции момент причины (собственно значение условий, при которых революции удалось прорваться) играет второстепенную роль. Важно уяснение самой структуры явления революции, которая и вскрывает ее подлинные основания и смысл. Генетический ряд, приведший к революции, конечно, был, но сам по себе он мало дает, т. к. процессы русского культурного разложения действовали разнообразно, часто в противоположных причинных рядах, в разные эпохи меняя свои аспекты. Лишь теперь, имея факт и явление русской революции в полной развернутости, «завершенности» и «устойчивости», представляется возможность в подробном исследовании и определении вскрыть всю сложную структуру русской деформации.

Два обстоятельства на первый взгляд как будто бы опровергают подобную установку понимания революции как итога глубинно-культурных перерождений русского организма: 1. непосредственным поводом революции послужила война, т. е. внешний факт; и 2. после 1905 года намечалось социально-хозяйственное возрождение. Но, конечно, ошибочно считать войну извне навалившейся катастрофой: участие в ней России[9], равно как и сама возможность всеевропейской войны были обусловлены сложнейшим комплексом культурно-исторических фактов, простирающихся далеко в прошлое. Что же касается до предреволюционного хозяйственного возрождения, то его нельзя учитывать вне связи с идейно-культурным состоянием того времени, в котором соответственного подъема не оказалось.

Идеалистическая и эстетическая реакция на долгие годы упорной нигилистической слепоты и обывательского безвкусия, наметившаяся в 90-х годах, не была дружной; она распалась на ряд болезненных и причудливых течений, не сумев проложить основного русла в тогдашней идейно-общественной жизни. Многосложность идеалистического «ренессанса» 90–900-х гг., его неотчетливость и изломанность изобличали ненайденность и нетвердость основных установок, на которых должно было наново утвердиться русское сознание, извращенное и затуманенное давнишними наваждениями. Неизлеченной, с прояснившимися идеями и без твердого общественного миросозерцания, приняла Россия весть о мобилизации 1914 г.; надрывен и полусознателен был патриотический подъем первых лет войны, который почти незаметно перешел в судорожную и бредовую возбужденность революции, гражданской войны и большевизма…

Естественно, что внутреннее единство только что намеченных этапов-смен русской общественной настроенности отнюдь не опровергает, а наоборот, подтверждает мысль о глубинном кризисе, в котором находилась русская культура перед войной и революцией, и сводит на нет значение «ренессансных» 900-х годов.

Если вообще правомерна попытка в нескольких словах выразить смысл глубинно-сложных исторических явлений, то можно было бы характеризовать сущность русского революционного процесса, как в длительных и многоразличных фазисах подготовления, так и в реальных формах осуществления, тремя словами: самоотступничество, самоненавистничество и самоборство.

Эти страшные искажения русского самосознания, имея свою длительную традицию, в то же время всегда обладали способностью оборачиваться в самые различные и нередко противоречивые формы и видимости. Именно теперь, в равной степени как для нахождения реального выхода из создавшегося положения, так и для духовно-идейного самовосстановления, следует углубить понимание тех явлений русской культуры, которые издавна были и продолжают быть по отношению к русской сущности источниками революционного яда.

2

В двух явственно-различаемых, хотя и прямо друг друга обуславливающих планах приуготовлялась и фактически разразилась русская революция: в плане социально-политическом и в плане религиозно-культурном. Только теперь, когда рухнула старая Россия, подходя к событиям широко, зряче и непристрастно, представляется возможным изобличить все корни и охваты ее страшной революционной болезни, оказывается доступным обнаружить всю степень и разнородность искажения русского предреволюционного бытия. Это именно искажение и не позволило большинству русского общества понять всю реальность надвигающихся ужасов; из-за него же не хватило у руководящих кругов разумения и решительности в нужное время поступиться малым и частным во имя спасения целого и общего.

Если учитывать исторические события с точки зрения их целесообразности, оставаясь при этом в плане чисто материальных оценок, то вторая русская революция предстанет действительно как глупый и бессмысленный акт самоистребления и самовозвращения вспять. Однако вся картина, в которую ныне развернулась революция, ее различные факты, проявления и обращения, самое существо и настроенность, свидетельствуют с несомненностью, что начавшись с аграрно-социального движения, она усложнилась на пути своего расширения каким-то иным смыслом и содержанием, которые и по сей день остаются оклеветанными коммунизмом и потому не распознанными.

Аграрная революция сама по себе еще не предопределяла той страшной войны, которую объявил народ всему своему культурному классу, не понимая, что во многих случаях этот поход означал для народа самосокрушение. Социалисты тотчас же затемнили