Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Дом герцога H.H. Лейхтенбергского на Большой Зелениной улице, где жила семья Рейснеров в 1907–1918 гг. Петербург

Из удобств в этом доходном доме имелись водопровод и телефон. В те годы в Петербурге в 60 квартирах из 100 водопровод был. А вот электричество имелось тогда только на центральных улицах и появилось на Петроградской стороне только в 1916 г.

Семейство Рейснеров занимало четыре комнаты. Ещё в 1970-х годах старожилы называли квартиру 42, где Рейснеры прожили почти 11 лет, «профессорской». Детская, спальня родителей, кабинет М.А. Рейснера и самая большая комната — гостиная. Стоила такая квартира на пятом этаже около 500 рублей в год, что могли позволить себе лишь богатые жители Петербурга.

15 августа 1907 г. Лариса Рейснер пошла в гимназию, расположенную на Васильевском острове близ университета. В гимназию Лариса ехала на конке, потом по Большому проспекту — в первой очереди пущенного трамвая — на Васильевский остров.

Лариса оставила свои впечатления в автобиографических набросках: «Тучков мост… Жёлтый Биронов замок словно примешивает охру своих квадратных стен к серовато-синему, тоже старинному, петербургскому небу. И здания помнят на этом деревянном мосту рослого Петра, идущего против ветра, наклонив стан, поддерживая треуголку, скрипя башмаками с пряжками по хрусткому снегу, к которому примешиваются смолистые стружки новых досок, тоже уже избитых и оскорбленных тугими, тяжёлыми копытами ломовых коней… Когда Ариадна ещё маленькой девочкой бегала от университета в гимназию, ей становилось необычайно весело. Она вскидывала чуб русых волос, ступала прямо, обязательно посередине каменных плит, а иногда, если в ранний час не было прохожих, то, раскинув руки, как воображаемые крылья, с воинственным криком, подражая чайкам, неслась вдоль Невы. Ветер свистел в ушах, отчего её тоненькие ножки танцевали ещё легче».

Лариса с куклой. 1898 г.

О своей жизни в гимназии и дома лучше всех расскажет сама Лариса.

О своём доме:

«Первый этаж: он тёмный и неприличный. Из двери под лестницей выглядывает швейцариха, пахнет спёртым запахом нищеты, немытых пелёнок и лифта. Во втором брезжила луна. Второй этаж — чиновный. Он уходит на службу в половине девятого, шьёт своим дочкам новые шубы на рождественские прибавки и танцует по субботам под граммофон. В третьем приоткрытая дверь в чью-то прихожую: уходят поздние гости. Здесь недавно умер паралитик, устроила огромный скандал француженка-артистка, немолодая, толстая. У неё сын лгунишка, и на олимпийских играх во дворе его за трусость и фискальство жестоко бьют дворниковы дети.

Ещё выше — старый адмирал в отставке, бедняк, у которого три дочери — незамужние и немолодые девушки — и по субботам поют чудесные дуэты Грига. Скрипка и рояль встречаются и бесплотно любят, пока зелёная весенняя звезда, выйдя из-за крыши, не проплывет узкой полосы неба над провалом сырого, темного, вонючего двора. Григ ликует, и наверху в пятом, в своей комнате, полной книг и особенного запаха детской, который ещё держится в пикейном с розами покрывале постели, в простом и чистом белье подростка, в занавесках окна, — сидит и плачет в синем бархатном кресле девушка… В комнате рядом проснулся Гога: Ларочка, отчего ты плачешь?.. Гога вспомнил: — У мамы в столовой есть сладкое.

Разве может быть что-нибудь лучше раковин с кремом, если они заперты на ключ, но достаются через верхний ящик, где набросанные друг на друга карточки родственников придают всей авантюре такой солидный и таинственный вид. По коридору идут тихонько мимо маминой спальни и вдоль правой стены. У левой стоят безобразные остовы деревянных рам для сушки занавесок. На них осенью и перед Пасхой натягивают нежные влажные, пахнущие крахмалом и чистотой тюлевые занавески, штопанные в ста местах, купленные за границей ещё до Гогиного рождения…

Есть целый ритуал, строго и добровольно соблюдаемый, в котором принимают участие все — от папы до фокса Бублика. Сперва в кухне появляются огромные чаны, полные горячей воды, и до самого кабинета в течение трёх дней проникает неприятный запах мыльного пара. Мама исчезает на кухне, превращается в ретивую “прач”, дом полон запустения и откликов бурной и фанатичной борьбы с грязью, которую совершенно одна ведёт мужественная прач. Книга, которую ей обычно диктует отец, забрасывается, дети разнузданно наслаждаются свободой, фокс спит в неубранной постели… Второе действие происходит в столовой, в нем участвуют рамы, дети, кнопки, рассыпанные по полу и вонзившиеся во все подошвы, и, наконец, лестница и на ней профессор, стоящий на вершине с молотком, гвоздиками и карнизом в руках. Утром солнце золотит старые занавески и сквозь их сказочный узор поливает светом и радостью вялую, но любимейшую пальму профессора, постоянно теряющую листья, голую, как перст, и изнуренную частыми поливами и пересадками. Профессор не позволяет, но дети все-таки называют это растение “штык”.

Мальчик зажёг электричество, раковины оказались на месте, были уничтожены, и с первыми синими тенями утра в детской воцарилась тишина… Но прежде, чем настали более отчетливые звуки дня, прежде, чем газетчик хлопнул примёрзшей парадной дверью и оставил на столе, закапанном чернилами, пачку писем и газет, между которыми была повестка из банка на вексель профессору в 300 рублей, — повестка, из-за которой он всю ночь мучился бессонницей, прежде, чем дворник с багровой шеей и замерзшим потом на затылке и груди втащил на самый верх, в прачечную, свою ежедневную нечеловеческую вязанку дров, — Ариадна ещё раз открыла глаза. — Гога! Гога, ты спишь? — Тишина. — Знаешь, там был один поэт, у него такие странные глаза. Он ничего не понял в стихах. Ах, почему мы такие одинокие — и папа, и теперь я? Гога?»

Любопытно, что в своих автобиографических произведениях Лариса ни разу не пишет о любимых игрушках. Правда, в три года её сфотографировали с куклой. Далее девочку много раз снимали, но нет ни одного фото с игрушкой.

«По вечерам, как вспоминает Д. Лихачев, играли в любимое лото (бочонки с цифрами), в шашки, обсуждали прочитанные книги. Раз в год ездили в Павловск “пошуршать листьями”, перед началом года по традиции посещали “Домик Петра Великого”.

Достоверно известно, что Рейснеры, и большие и маленькие, увлекались лаун-теннисом, площадки для него были рядом на Крестовском острове»[9].

Лариса любила смотреть ледоход на Неве. Об этом вспоминал поэт Всеволод Рождественский: «Мы сидели на гранитных ступеньках у самой воды и провожали медленно скользившие льдины. Лариса была погружена в глубокую задумчивость. “Смотрите — вот они