Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов

самоубийств распад красивых сказок, Мун Су же как будто и на этом не склонен фокусироваться: христианство самоубийство запрещает, но истинно верующему человеку сталкиваться с этим запретом не приходится, для него просто нет повода убивать себя.

Мы мчимся по ночному Сеулу, и редко выпадает минута, чтобы в поле зрения не оказалось двух-трех багровых огненных крестов. А иногда и все четыре.

Религиозный рай лично для меня закрыт, но, может быть, других согреет этот свет с Востока?

И пусть у гробового входа…

Мы отправляемся на праздник Доль Джан Чи или Толь Чан Чи (если записал неправильно, считайте это новой транскрипцией) – сынишке друга моего опекуна исполнился ровно год. Каждый раз, усаживая меня в такси, Мон Су без всякой просьбы отодвигает переднее сиденье до предела назад, чтобы мне было где разместить мою негнущуюся ногу. Протянутую руку он всегда пожимает сразу двумя.

Битый час и того больше мчаться среди башен – в сеульских просторах обычное дело, и весь битый час таксист проповедует, что столицу надо рассредоточить по разным городам, а то все чиновники съезжаются сюда, цены на квартиры взлетают до небес, но за чиновников-то платим мы, а потом еще и тащим на себе вздутые ими за наши же деньги цены…

Нет в мире совершенства. Если не считать детей.

Внимательно озирающийся мальчуганчик в кепочке, черных брючках с подтяжками и крахмальной рубашечке с черной бабочкой должен выбрать какой-то из предлагаемых предметов – по этому выбору можно судить о его будущем: если выберет нитки, значит, будет долго жить или сделается портным. А может быть, даже директором или сторожем на текстильной фабрике. Если выберет деньги, выйдет в банкиры или кассиры, но мальчонка не будь дурак ухватился за микрофон, через который тамада обращался к гостям – значит, будет телеведущим.

Счастливый папа принимает меня очень радостно, но руки не подает – оказывается, первым руку должен протягивать старший. А я думал, что хозяин. Мама будущей телезвезды светится от счастья, но и остальные кореянки удивительно женственны. Не зря феминистки борются за их раскрепощение – им есть куда расти: мягкую силу кротости заменить напором, чистосердечие умением интриговать – борьба за социальный рост любого выучит жесткости и хитрости. Но пока у нас еще есть возможность любоваться плодами женского порабощения. Грация, нежность проступают в каждом их движении, слове, хотя они всего лишь раскладывают еду, разносят тарелки…

Они прелестны решительно все. И в голове не укладывается, какая невидимая сила наполняет интернет предложениями дорогих пластических хирургов по всему миру и на всех языках изменить азиатское лицо на европейское! Прежде всего покушаются на самое очаровательное – на глаза!!!

А ведь миром правят те, кто задает ему стандарты красоты… Отдадим свои представления о красоте – перестанем существовать. Надеюсь, корейцы не откажутся от красоты своих женщин так же легко, как отказались от красоты своей архитектуры. Точнее, уверен в этом – не раз замечал, с каким обожанием смотрят друг на друга девушки и юноши, стараясь сесть поближе, но, как правило, избегая на людях даже взять друг друга за руку (невинные же объятия в студенческом «Латинском квартале» Сеула я вообще видел лишь один раз, но и там они смотрелись как жесткое порно). Хотя классическая корейская литература вроде бы не проповедует гиперстыдливость. По крайней мере, в повести о прославившейся своей верностью возлюбленному прекрасной Чунчхян первая ночь любви изображается так: все спальные вещи расшиты утками-неразлучницами, подушка как орешек, а ночной горшок сверкает рассветной звездой. А потом влюбленные нагишом катаются верхом друг на дружке, шлепая по мягкому месту – другу для друга открыто все, для посторонних ничего…

Но я опять отвлекся.

В сверкающем ресторанном зале ломятся подносы от экзотических деликатесов – всего не съесть, хотя гостей не меньше сотни. Поразительно, как народ, веками голодавший, сумел создать столь многосложные кулинарные роскошества. Мун Су все время мне что-то подкладывает, учит, что с чем смешивать и куда обмакивать – и в этом нет ни малейшей искусственности, а все тот же его мальчишеский азарт: он и в самом деле хочет, чтобы я всего попробовал.

Он притаскивает целую гору крабовых клешней и виртуозно разделывает их ножницами, а затем учит меня, как извлекать из них мясо специальной вилочкой. Но видя, что это у меня плохо получается, начинает извлекать сам и подкладывать на мою тарелку, не проглотив ни единого кусочка. И в этом опять-таки нет ни крупицы скромной гордости – вот-де я какой великодушный, ему просто хочется доставить мне редкое удовольствие, и больше ничего.

Все компаниями рассаживаются за столиками, беседуют, смеются, и я никак не могу взять в толк, чего тут недостает. Еле-еле наконец доходит: алкоголя. Здесь никто не пьет, и всем все равно весело.

Хотя выпить корейцы тоже умеют. Я не раз встречал прилично поддатых, хотя не видел ни одной безобразной сцены. В дешевых питейных заведениях мужики галдят вроде нас, по душам, начистоту, но злобы на душе ни у кого не оказывается, никто никого за грудки не хватает.

Случилось и мне посидеть в такой компании. Начинали мы за длинным офисным столом – все очень сдержанные, корректные, все, исключая меня, при галстуках, перед каждым чашка с зеленым чаем, до которой никто, исключая меня, ни разу не дотронулся, но когда перешли за стол, уставленный бутылками с корейской водкой сочжу и закусками тхе из свежего тунца всех цветов мрамора, и лица, и галстуки мигом расслабились: корректные функционеры обернулись азартными мужиками. Начинали, правда, с тостов полуофициальных – за гостя, за хозяев, но быстро перешли на личности, раскрывая их друг другу все шире и шире. Мун Су к сочжу не прикасался, а единственная молодая женщина среди нас лишь пригубливала, каждый раз деликатно полуотворачиваясь.

Сочжу на наш вкус слабовата, всего двадцать градусов, но если засадить на четверых бутылок семь, выходит вполне даже ничего. Я уже после второй набираюсь смелости задать нашей барышне вопрос, много ли находится дурочек, желающих избавиться от своей неповторимости хирургическим путем, – немного, успокаивает она, и мы пьем за красоту корейских женщин. А кроме женщин – что каждый считает самым красивым в корейской жизни? И все задумываются очень серьезно…

Наконец наиболее ответственный в крупных бюрократических очках с растроганной улыбкой говорит, что самое красивое для него – такие встречи, где каждый сбрасывает маску и открывает самое лучшее, что у него есть на душе. Второй, седой и немножко скорбный, смущенно признается, что самым красивым он считает тот