История жизни, история души. Том 1 - Ариадна Сергеевна Эфрон

б. и то и другое. Во всяком случае, как ни странно, эта зима мне даётся труднее (в смысле здоровья), чем предыдущая, несмотря на то, что живу в несравненно лучших условиях. У нас очень славно в домике, на днях я тоже побелила, повесила на стены кое-какие Мурины и мамины карточ- рцС А Эфрон ки, которые застеклила. Тепло и тихо - что может быть лучше зимой? И чистенько. Полы мою раз в неделю, но они за неделю не очень пачкаются зимой — снег, подошвы чистые. Стираем сами, но вот на днях решили отдать крупную стирку одной женщине, всё же облегченье. Мало времени на хозяйство, и сил уходит на него порядочно. Но вот забавно — как бы ни упрочнялась жизнь, какую бы всё это ни имело видимость настоящего дома, настоящего быта, всё же никак не могу принять это всерьёз, вглубь, понимаете, живу, как в гостинице, с чувством, что всё это - неправда, ненадолго, походя. Никак не могу пустить корни в этот снег, в этот лёд или в гальку енисейских берегов. Сама не пойму, в чём тут дело. Во всяком случае, не в том, что мне здесь «не нравится», моя земля вся моя, как на юге, так и на севере, но всё же здесь только ветки мои, а корни мои — всю жизнь московские, хоть и жила-то я там так немного! Или это бродячая моя жизнь последних — да и не только последних — лет приучила меня к такому состоянию, или какое-то внутреннее чутьё подсказывает, что не кончать мне именно здесь свой век — кто знает! Я достаточно разумна, чтобы вполне понимать своё положение, свою судьбу, и, пожалуй, не менее разумна, когда ожидаю от неё совсем другого.

А так у меня всё без перемен, если не считать того, что руководство в «моём» клубе сменилось в шестой на моей памяти раз, и на этот раз дела пошли несколько лучше (говорю не лично о себе, а о работе вообще, клубной). Это, конечно, очень приятно. И работаю я с ещё большим воодушевлением; хотя неполадок в работе ещё очень и очень много и так нелегко налаживать, хоть и общими силами, то, что в течение ряда лет разваливалось и разбазаривалось прежним неумелым и равнодушным руководством. Но о работе я напишу вам в следующий раз, я думаю, вам будет интересно?

А пока крепко-крепко целую вас обеих, жду ваших весточек с нетерпением и, главное, желаю вам поправиться и не хворать.

Будьте здоровы, мои дорогие (это не ответ на чих, а пожелание!). Ещё целую.

Ваша Аля

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

20 марта 1951

Дорогие мои, как ваше здоровье, ваши дела? У нас уже два дня, как стоит необычайно тёплая для наших мест и этого времени года погода (даже в рифму получилось!), и мне сразу захотелось поделиться с вами этим кусочком весны, пусть ещё обманной, но всё же, вот сейчас, сегодня, несомненной.

Шла сегодня с работы и думала — какой невнимательный у нас в молодости глаз, у большинства из нас (Бориса, конечно, из этого большинства исключаю!). В юности глаза, любуясь, скользят по поверхности, как если бы всё окружающее было обтекаемой формы, а начиная с моего теперешнего возраста и далее — глаз остёр и точен, как инструмент в руках хирурга. Вот сейчас, видя меньше, количественно и качественно, чем в молодости, я замечаю гораздо больше, и ярче, и глубже, чем раньше. И у вас, наверное, так — правда?

Что видно мне с высоты моего холма? Большое, белое поле, по горизонту ограниченное тайгой. По белому полю редкие чёрные фигурки — вот и всё. А на самом деле - не так.

На самом деле в эти первые весенние дни отовсюду - с неба на землю, с земли на небо падают чудесные голубые тени, всё дышит голубизной, всё излучает её, и голубизна эта даёт необычайную глубину и насыщенность немудрёному пейзажу. По краю земли густо синеет тайга, из-за неё, окрашенные той же краской, но разведённой расстоянием, встают на цыпочки и потягиваются дальние горы, мягкая волнистая линия холмов. За ними — зеленовато-голубая даль, так явно, так ощутимо являющаяся лишь преддверием, обещанием иных, ещё более дальних далей, ещё более прозрачных и голубых, что кажется — вся душа туда уходит, как в воронку! Мёртвое снежное поле оживает, это уже не поле, а какая-то лунная страна. Вставшие на дыбы у слияния Енисея и Тунгуски ледяные глыбы сияют каждая по-своему, как будто бы освещённые изнутри, одни - почти алмазы, другие -опалы. Все они подчёркнуты ярко-бирюзовыми тенями. Бирюзой налиты следы полозьев, следы лыж, мелкие цепочки птичьих следов,

отпечатки круглых собачьих лап и человеческие следы — неуклюжие следы валенок, пимов, меховых лунтайев1. Сильными, смелыми бирюзовыми мазками отмечены все ранее незаметные углубления снежной поверхности, всё вырытое, перепаханное, передвинутое и вновь заглаженное здешними СВИреПЫМИ ветра- Акварель А. Эфрон «Зимний пейзаж» ми. И видишь, и веришь

ничего здесь нет мёртвого, всё лишь замерло в самый разгар движения - и ждёт только знака весны, чтобы двинуться вновь, сбросить все ледяные условности, закипеть, забурлить, зажить. Но это ешё не скоро, ещё помучают морозы, ещё изведут ветры и бураны, ещё не раз погребут всю эту чудесную голубизну, всю эту чудесную синеву снега, снега и ещё раз снега...

С каким нетерпением я жду весны, если бы вы только знали! А между прочим, совершенно неизвестно, принесёт ли она мне что-нибудь хорошее. Хотя что уж слишком много ждать от неё - и сама приходи, да ещё и приноси!

Заканчиваю своё пейзажное послание. Новостей у меня, слава Богу, никаких, настроение неважное, самочувствие тоже, но всё это ерунда и всяческая суета. Очень вас люблю и крепко целую. Поцелуйте от меня очень крепко милую мою Нютю. Жду весточки.

Ваша Аля

' Бахилы из дикой козы; оленьи сапоги, шерстью внутрь.

Б.Л. Пастернаку

2 апреля 1951

Дорогой мой Борис, спасибо тебе. Теперь я могу безбоязненно встретить такую всесторонне трудную в здешних условиях весну. Весна здесь — это подготовка к будущей зиме, сплав леса, ремонт жилья и прочие тяжести (это только в плане своём, домашнем, не считая текущей работы и всяческих общественных нагрузок). И ты, родной мой, всегда тут как тут, в любое тяжёлое для меня время, и я не чувствую себя одинокой в своей постоянной борьбе