Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов

министерства культуры просто заказал Ланькову цикл телепередач, которые, я уверен, можно было бы продвинуть на российское телевидение. А их отредактированную расшифровку можно было бы издать книгой из серии «Жизнь замечательных людей», и даже не одной. Нужно только организовать историю вокруг наиболее эффектных фигур.

Профессора Ланькова я вообще включил бы в путеводители в качестве одной из местных достопримечательностей, если бы только он согласился.

Получив благословение Ли Сын Мана, мы с Мун Су бредем до вершины, сохранившей часть древнего каменного пояса. Сеул подо мною («все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне»), но к нашей вершине прибились чудом сохранившиеся и уже, по-видимому, обреченные домишки, на крыше одного из которых я чуть ли не с ностальгическими слезами увидел две автомобильные покрышки. Каждый хозяин что-то приладил к своему жилищу, что-то подкрасил, подрисовал, распахнутые двери открывают крошечные кустарные мастерские с ручной вышивкой, паяльником или машинкой «Зингер» – в бедности заключено не меньше поэзии, чем в пышности, непоэтичен лишь прагматизм. А уж память – память поэтична всегда. Ей-богу, я бы доплачивал обитателям этих жилищ, чтобы они только согласились их беречь. Экономить на памяти – все равно, что питаться собственной плотью, ибо память народа и есть его плоть.

И в «фольк»-деревне при городе Сувоне (какие грандиозные здесь вокзалы!), я знал одной лишь думы власть: почему жизнь наших прадедов в наших глазах исполнена поэзии и достойна сбережения и любви, а жизнь отцов и матерей недостойна? Правда, нашим отцам-матерям, равно как и нам самим, не повезло с эпохой, решившей, что человек не должен наполнять красотой все, что его окружает, но служить исключительно росту ВВП. То есть неважно чего, лишь бы продавалось.

При таких стандартах и впрямь лишь очень немногое заслуживает сохранения…

В Корее я то и дело встречаюсь с людьми, хранящими память о русских гениях – профессор Хам Ёнчжун большой почитатель Станиславского и Чехова, профессор Пак Чжонсо защитил диссертацию о поэзии Владимира Соловьева – и мне становится совестно, что мы так мало интересуемся корейскими классиками. А по дороге из горного Сеульского университета (самое прекрасное место на земле, особенно в таинственных туманах), таксист, как обычно, поинтересовавшись, откуда я родом, сообщил, что несколько дней назад московские скинхеды убили двух корейцев, и тут уж стыдно было невыносимо. Добродушный мужик утешал меня, что таких сволочей только единицы, а пятно падает на весь народ, но в этом-то и ужас: Владимир Соловьев и Чехов посылают одни сигналы о том, кто мы такие, а бритоголовая мразь другие – вот так мы соборно и работаем над своим «брендом»…

Зато другой таксист после дружеского разговора предложил угостить меня ужином. Глядишь, одну черную клеточку нашего образа я все же перекрасил в белую.

Грандиозный рынок морепродуктов Норянджин тоже один из символов Сеула – хотя странно называть продуктами шевелящиеся, щелкающие и извивающиеся существа. Я пытаюсь узнать, как именуется толстая коричневая пиявка в две четверти длиной – мне отвечают, что она страшно укрепляет мужской орган. «Он что, тоже будет извиваться?» – спрашиваю я, и обретаю в продавце преданного друга. Мун Су, надо сказать, на соленые шутки тоже реагирует вполне жизнерадостно.

А вот меня удивляет, почему однообразие этих крабов, трепангов, осьминогов, устриц и каракатиц создает ощущение грандиозности, а однообразие шмотья на таком же гигантском вещевом рынке – порождает ощущение пошлости. И понимаю – крабы и каракатицы ничего из себя не строят, а творцы и потребители шмоточного гламура воображают себя страшно шикарными. Это и есть определение пошлости – подделка величия и красоты. В этом ремесле наша цивилизация не знает себе равных.

И так хочется удержать тех, кто еще не успел с головой погрузиться в это переливающееся всеми цветами радуги болото, не желающее знать никаких берегов…

Но приходит пора расставаться, и заранее грустно, что скоро никто не станет мне протягивать сдачу двумя руками. Тем более что я уже расстался с тростью, располагающей то к глубокомыслию, то к фатовству: когда сидишь, хочется положить на нее подбородок, когда стоишь, хочется ее вертеть.

Не наелся, не налижешься, но все-таки хочется ухватить напоследок что-то еще из корейских красот и наслаждений, но от описаний их я воздержусь, ибо почти все это можно найти и в путеводителе. А образ страны создается не зрительными и не вкусовыми рецепторами, но воображением. И невиданными свершениями, которые творит аристократия. Именно ее я и разыскивал в только-только открывающейся нашей стране Республике Корея – и встречал на каждом шагу. Она есть – корейская аристократия, и ее немало. Все, что ей требуется – осознать свою миссию и объединиться для сопротивления той лощеной вкрадчивой силе, которая постоянно прячется за пышные имена – вестернизация, модернизация, глобализация, – на деле же являя собой напористую ординарность.

Глядишь, и мы бы за ними подтянулись.

Нет, я не предлагаю ни уходить в монастырь, ни возвращаться в крестьянскую избу. Раз уж мир помешался на том, что каждый должен иметь то же, что и все («все», как обычно, означает «немногие» – повелители стандартов), только больше, больше, больше, то очень хорошо, что Республика Корея вышла в рекордсмены и здесь – чтобы ее пренебрежение стандартами ординарности никто не мог расценить как охаивание недоступного винограда. Но теперь ей снова пора взяться за нечто такое, чего нет больше ни у кого.

И что способна создать только Корея.

В прогрессивных кругах любые разговоры об особом пути народа считаются опасными как претензия на некую исключительность, но всякий путь, не являющийся особым, ведет к исчезновению: ни человек, ни народ не могут выжить, не считая себя хотя бы в чем-то уникальными. Народ, который считает себя ординарным решительно во всем, не способен обеспечить экзистенциальную защиту: если он лишь повторяет чей-то путь, людям лучше уж тогда идентифицироваться с лидером, с оригиналом, а не копией. Это и есть культурное поглощение – чужая жизнь начинает казаться более красивой, чем своя. Это и есть состязание культур – состязание представлений о том, кто красивее.

В судьбе России много общего с судьбой Кореи, они стояли перед сходными вызовами и справились с ними в разные сроки, разной ценой, а главное – только на время: теперь перед ними снова стоят сходные проблемы…

И тот, и другой народ оказались между высокоразвитой цивилизацией, способствующей развитию, но и грозящей культурным поглощением, и цивилизацией военной, грозящей поглощением физическим – для Кореи это были Китай и Япония, а для России Европа и Степь (при том, что и культуртрегеры иной