Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

сочувствия такой «великой идее». Судьба Польши, которой предназначено было погибнуть лишь затем, чтобы послужить «дополнением империи Востока», решительно им не улыбалась. И с какой, собственно, стати должны были они поверить Тютчеву, что Константинополь станет именно последним «дополнением» этой грозной империи? Чем, кроме своего честного слова, мог он им гарантировать, что следующим её «дополнением» не станет, допустим, Австрия? Или даже Германия?

Тем более, что и сам Тютчев неустанно свою «великую идею» пропагандировал. Лишь два факта, писал он, «могут заключить на Западе революционное междуцарствие трех последних столетий и открыть в Европе новую эру... Эти два факта суть:

1) окончательное образование великой православной империи, законной империи Востока, одним словом, России будущего, осуществленное поглощением Австрии и возвращением Константинополя;

2) воссоединение двух церквей, восточной и западной. Эти два факта, по правде сказать, составляют один: православный император в Константинополе, повелитель и покровитель Италии и Рима; православный Папа в Риме, подданный императора».

Пусть читатель теперь судит сам, как должны были выглядеть предложения Тютчева в глазах Густава Колба. По сути, немцы призывались открыть России путь к «всемирной империи». Другими словами, чтобы защитить от революции Европу, требовалось её подчинить. С другой стороны, совсем неудивительно, что такой проект должен был понравиться Бенкендорфу. Одно уже то, что Тютчев обещал ему (посредством подкупа влиятельных немецких публицистов) развернуть против Франции германское общественное мнение, преодолев то «пламенное, слепое, неистовое, враждебное настроение, которое оно в продолжении стольких лет выражает против России», стоило всех денег.

Только вот шансов на успех у него не было. Сверхдержавные амбиции, словно гиря, тянули ко дну соблазнительную вроде бы идею о России как гаранте германской самостоятельности. И что могли с этим поделать местные публицисты, даже если бы Тютчеву удалось их подкупить? Нет, ошибался, пожалуй, Кожинов, надеясь, что не умри в 1844 году Бенкендорф, он сумел бы с помощью Тютчева как-то изменить внешнюю политику России. Судя по письму, которое мы так подробно разобрали, ни малейшего шанса на это не было. Прав скорее был Погодин, рекомендуя России не вмешиваться во внутренние дела Европы: «Пусть живут себе европейские народы, как знают... и распоряжаются в своих землях, как угодно».

В конечном счете жизнеспособным в «проекте» Тютчева оказалось лишь то, что совпало в нём с погодинским, в частности мечта о Константинополе как о необходимом «дополнении» России. В целом же проекту «всемирной христианской империи» не суждено было стать национальной идеей постниколаевской России. Тютчев проиграл. Его проект на глазах вытесняла идея передела Европы. Или, в переводе на канцелярит сегодняшних проповедников православной империи, идея «духовной и геополитической консолидации крупнейшего центра мировой политики и альтернативного Западу исторического опыта на Евразийском континенте с неуязвимыми границами и выходами к Балтийскому, Средиземному морям и Тихому океану». В этом случае, как мы помним, «латинская Европа на карте смотрелась бы довеском Евразии, соскальзывающим в Атлантический океан»?

«Так скажите, хороша ли ваша политика?»

Погодина неспособность Николая обратить «наполеоновское» превосходство России в полномасштабный передел Европы раздражала, по сути, с самого начала. Еще в 1838 году он писал, что «бывают счастливые минуты для государств, когда все обстоятельства стекаются в их пользу и когда им стоит только пожелать, чтобы распространить свою власть, как угодно... Не такая ли минута представляется теперь императору Николаю, которому обе империи, Турецкая и Австрийская, как будто наперерыв просятся в руку?»?

И даже отлично понимая, что «Россия решительно не имеет доброжелателей между европейскими государствами»? и «правительства почти все против нас: одни из зависти, другие из страха», Погодин и в 1842-м и в 1853-м не переставал удивляться тому, «какие благоприятные обстоятельства открываются для России». Наполеоновский комплекс положительно не давал ему спать. И не трудно проследить по его письмам, как зарождался у него сценарий передела Европы. Честно говоря, от тютчевского проекта осталось в нем не очень много.

Прежде всего «православный Папа в Риме» волновал Погодина меньше всего, происхождение европейской революции не интересовало совершенно и Франция ничуть не страшила. Скорее, наоборот. Как писал он царю, передавая общее мнение зарубежных панславистов, «Франция ваша союзница, союзница естественная... Она представляет романские народы, а вы господствуйте на Востоке Европы. Немцы, как стена, будут без всякой политической значительности... а англичане поклонятся».

Отсюда и второе заключение Погодина. Ошибочной представлялась ему вся дорогая сердцу Тютчева ориентация на «похищение Европы» во имя её защиты от революции. Не только не искал он новых союзников в Германии, он и старых-то ни в грош не ставил. «Сорок лет, — писал Погодин, — миллион русского войска готов был лететь всюду, в Италию и на Рейн, в Германию и на Дунай... чтоб как можно скорее и действительнее доставить свою помощь и успокоить любезных союзников». И что же, спрашивается, союзники, «обязанные, так сказать, самим своим существованием России... избавленные по нескольку раз от конечной гибели?» Отблагодарили они за это Россию? Помогли ей в её трудную минуту?

Да вот хоть самый свежий пример. «Возникнул у России спор с Турцией по поводу несчастного состояния христиан на Востоке... Австрии и Пруссии стоило присоединить одно твердое слово в согласии с Россией... и все требования были бы исполнены, морские державы притихли бы, мир не нарушился и Европа оставалась спокойною... И этого слова ни Австрия, ни Пруссия сказать не хотели за Россию... Никакими софизмами, никакими нотами никогда не смогут они оправдаться в этом простом, ясном и необоримом обвинении, которое легло на их голову во веки веков... С врагами, с злодеями, с Магометом лишь бы не с нами!» Разумна ли такая политика?

Еще больше, однако, раздражает Погодина неспособность Николая учиться на собственных ошибках. Он даже подозревает, что «если б Австрия и Пруссия поступили бы чуть поблагороднее, почеловечнее, даже поумнее, великодушный русский Государь остался бы опять на их службе и опять наши войска должны были быть всегда наготове, чтобы лететь на Рейн и Дунай, в Германию и Италию в помощь любезных союзников».

Забавно тут разве что решительное расхождение Михаила Петровича с одним из наших «восстановителей баланса» Александром Архангельским, который, если помнит читатель, предложил нам легенду о Николае как об «искренне национальном» лидере России. В противоположность ему Погодин, как видим, откровенно обвиняет императора в том, что тот «на службе» у иностранных правительств. И ничуть не надеясь на Николая, уповает он исключительно на «русского Бога» да на глупость союзников. Оно и к лучшему, продолжает он, что «Русский Бог затмил их очи! Ты оказал нам уже милость