Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Он понял, что упустил важный момент, что теперь придется ее догонять, заглядывать ей в глаза и просить ее промолвить слово, словно бы заискивая, как перед начальством, хотя он не чувствовал никого над собою начальником, – он не знал, что может у нее попросить сейчас, – о встрече наедине сейчас не могло быть и речи.

Но он все же на что-то надеялся и, догоняя ее опять слева, прошептал громко:

– Прости, я опоздал на встречу, я запутался.

Она ничего не ответила и продолжала быстро и упорно идти вперед. Вдруг на очередном перекрестке она резко повернула и пошла вправо в одну из стритов. Он понял, что она не испугалась его, а просто ей надо было идти именно в эту улицу, возможно, к гостинице. Он наконец догнал Iru и поймал ее за руку:

– Давай я тебе помогу.

Она не стала даже сбрасывать его руку со своей руки, она просто обогнала его руку своей рукой, но, повернувшись опять вполоборота, проговорила в ярости, хотя ему показалось, что сквозь косынку ее лицо изменилось в подобие странной улыбки:

– Я позову полицию.

Он шел рядом с ней еще недолго, понимая нелепость такого конвоя, он хотел даже забежать несколько вперед, но она словно бы не позволила, отворачивая в другую сторону лицо. Наконец она достигла сверкающих дверей отеля, быстро и решительно вошла под высокий козырек и скрылась там, куда он уже не решился шагнуть вслед за ней.

3

Прошло три дня, и он проживал последние гроши в нью-йоркском хостеле, когда пришло от нее сообщение: «Жди указаний».

Новая осень шла, и ему надо было все же понять, что для него значил этот «осенний семестр» и «летние каникулы», которые он вспоминал с трудом, поскольку все записи, все «конспекты», которые он вел по следам фактически кругосветного путешествия – путешествия души, – не слагались в болезненный шедевр.

Показалось ему, что в своей боли достиг он некоего предела, но сильней было ощущение, что цикл обучения какой-то завершен. Но почему-то та ария и музыка, которую он слышал тогда в Европе где-то на границах Бельгии, Германии, Голландии, вновь звучала в его ушах: «…David cum Sibylla». Да, это был «Dies Irae». Только некие отдельные слова прорывались сквозь грозные и нежные интонации женского голоса: «Lacrimosa, dies illa…».

Не мог он все же оторваться от тех улиц и мест, где увидел, но не догнал – так он говорил себе – Iru. Он проходил утром по этим обухоженным, но пустым в дождливые эти дни местам. Забрел он, идя на восток в какой-то парк или сад и только потом понял, что это и есть Центральный парк. Быстро как-то отодвинулась кайма высоких домов на краю, и он оказался среди прудов и камней. Но тут приблизились дома с другой стороны, и почему-то почудилось, что видит он высокие восьмиэтажные дома, глядя от пруда на Патриарших прудах. Он вышел в какой-то боковой переулок и увидел вдруг православную церковь, это был храм Святого Николая. Почему-то ему показалось, что она может быть там или придет сюда. Он долго стоял там с зажженной свечой в руке, не зная, к какой иконе подойти, словно бы ожидая Iru, хотя вряд ли она могла сюда прийти в такое раннее утро.

Входя в церковь, он повиновался надписи и выключил телефон, и когда вышел, то увидел сообщение от нее, как указание на ее присутствие здесь: «Тебе надо будет вылететь в Хантерсвилл через Цинциннати. Подробности позже». Он понял, что она его зовет куда-то совсем уж в провинцию, в американскую глубинку, куда-нибудь дальше самого заштатного штата, названия которого он и не знал, какой-нибудь Огайовы. Но он был по сути готов, он понимал, что что-то изменилось. Наступает другое время, и она направлена и нацелена на что-то иное.

На следующий день, когда его денежный ресурс совсем иссяк, он получил от нее указание ехать в аэропорт, где его ожидал билет на самолет и некоторая порция денежного довольствия, как сам он это называл. Давно уже он жил за чужой, то есть ее счет, и стыдился отчасти поэтому выходить на связь с друзьями и коллегами. То есть для них он был кем-то без вести пропавшим – ранее в Европе, потом в Австралии, в Азии и теперь в Америке.

С некоторой робостью, но и долей радости он думал о своем полете в неизвестные америки, в глубину страны, которая была достаточно туманна в его воображении, хотя ему хотелось на время передохнуть после нескончаемого бега по земле. Надеялся, что можно будет обрести хоть временный покой и с Iroi найти новый союз, где не будет постоянного чувства вины, которое сменялось вспышками быстро затухающей ярости или отчаяния. Он все еще находился в ее ареале воздействия и сам не понимал, как можно так безропотно следовать по пятам за ней, по ее следам, не пытаясь даже уклониться в сторону, даже подумать о других женщинах. При том, что она прямо или косвенно, вольно или невольно только и призывала его, что думать и мечтать о женственности, разлитой по земле, которую она призвана собрать, а он должен словно бы подхватывать падающие капли. Но сейчас он понимал, что ее планы обретали совсем другой смысл, но какой, он не знал.

В аэропорту Кеннеди он снова прошел босым через рамку мино- и металлоискателя и вылетел на вечернем самолете в сторону Цинциннати. Ровный полет с легкими волнами покачивания уклонял его в сон, но он все же смотрел на незнакомую землю, пытаясь по темным, уже едва уловимым краскам понять, найти пути и смыслы Iry, что она хотела здесь узнать и сделать. Было темно, когда они подлетели к городу, который предстал вблизи самого лица голубоватыми и белыми сияющими кольцами и ожерельями огней на земле. Он и все летели в самолете над положенными и оставленными на земле ночными драгоценностями, которые при приближении, по мере того как все ближе их подносили к лицу, становились грубее, расходились в огнях и обнаруживали свою человеческую природу. Снова пройдя сквозь контроль, сквозь все рамки и детекторы, сняв обувь и снова надев, он взошел по трапу местного, буквально на двенадцать мест самолета.

В аэропорт Хантерсвилла он прилетел, когда вокруг уже стояла ночь. Здесь на выходе его ждал человек с табличкой в руках, на которой трогательно была выведена его профессорская фамилия,