Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

свой хлеб и чай как бы на длинную изогнутую белую полку рядом со студентками и студентами, большинство которых были, по-видимому, из Индии, из Азии или других сопредельных стран. Он поместился на высоком качающемся табурете, положил рядом с чаем газету и подумал, что впервые за много месяцев, как честный обыватель, может расслабиться за завтраком, глядя на солнечное беззаботное утро. Здесь он чувствовал себя, как у себя дома.

Но тут звонок sms в его сумке заставил дернуться его руку непроизвольно и радостно по направлению к ней, и мизинцем задел свой картонный стакан, и половина дымящегося чая вылилась на мраморную полку-стол, и мгновенный стон или вздох пронесся из вежливых голов, все в отчаянии сразу подняли на руки свои ноутбуки, чтобы не промочить самое ценное дно, он пытался нелепо страницами газеты почти безуспешно промокнуть горячие озера на столе, свертывая обрывки газеты в серые комки и собрав их все, как мячи, бежал из кафе, еще не зная куда.

Смеясь и чуть не плача, он бежал, досадуя больше на себя, но и ее почему-то проклиная тихо, какие-то обрывки фраз, причем не по-английски, а по-русски вырывались, причем вокруг некоторые студенты недоуменно останавливались и смотрели на него, так что было видно, что они понимают. Наконец он открыл сумку и прочел ее телефонное послание: «Wind temple».

Он даже приоткрыл рот, чтобы понять, что это такое, спросил на бегу одного, другого китайского студента и студентку, никто ничего не знал. Пробежав по инерции несколько зданий кампуса, он остановился у корпуса Сантаяны, тронув по обыкновению колючий вечнозеленый кустарник и даже тихо вскрикнув от боли, вонзив себе в безымянный палец острый и твердый темно-зеленый шип. Пока он вытаскивал занозу, оглядываясь все же по сторонам и блуждая глазами, ища посторонние надписи и стрелки указателей, рядом с ним остановилась женщина с необыкновенно умным лицом и спросила участливо, хотя и несколько подозрительно, что он ищет здесь в это утро. Он сказал и назвал место, она призадумалась и сказала, что знает, но там никогда не бывала, и показала глазами неопределенно в сторону горы на северо-востоке, покрытой темно-зеленым лесом.

Он пошел примерно в ту сторону, здесь уже кончался беспорядок разбросанных учебных корпусов, на землю была уже набросана американская прямоугольная сеть улиц, та, что – он знал – на Манхэттене – на той стороне здешнего света отвечает пересекающимся «стритам» и «авеню». Чтобы взойти наверх, приходилось идти по одной улице, потом сворачивать под прямым углом в другую. Остановился он на крутом уже подъеме на Euclid Avenu (авеню Евклида) и Spring Street, вокруг было уже пустынно и почти некого было спросить. Повернул торопливо с Евклида на Спринг молодой человек, держа за ушки голенищ пару прорезиненных сапог, но был так сосредоточен и быстр, что он не решился его спросить. Наконец он двинулся вверх по евклидовой авеню и заметил взглядом велосипедистку на противоположной стороне. Косо перейдя ей навстречу, он спросил о Храме ветров. Она вежливо остановила движение и, не слезая с седла, сказала, что сама никогда не бывала там, но туда вверх по горному шоссе немного миль. Он забирался все выше по этой извилистой дороге среди белых вилл, изредка оглядываясь на видимый уже средь просветов разнообразной зелени океанский залив.

Вдруг на мгновенье он остро позавидовал тем оставленным им в кафе молодым студентам, которые вглядываются сейчас в цифры и буквы на экране или в рытвинки белой бумаги, а не пытаются прочесть совсем незнакомый зеленый текст в этой хвойной или лиственной вечнозеленой зелени, что она ему предлагает увидеть. «Ничто не вечно, кроме студента», – пытался он обдумать невесть откуда появившуюся максиму, когда всходил по шоссе и приближался к белым раскрытым воротам с надписью «Private property» – «Частное владение».

На сухой лозе, обвивавшей колонну, была маленькая белая записка «Я здесь тоже была, спускайся». Он видел с этой террасы, где когда-то сто лет назад кружилась тогда безвестная, а потом прославленная многими танцовщица, ту же точку в просвете сосен над далеким сизым океаническим цветом залива. Ira, конечно же, представляла, как молодая Айседора Дункан, придя сюда из родного близкого Фриско, танцевала здесь в Храме ветров высоко над морем-океаном. Он оставался здесь еще долго.

Но стоя здесь между коринфских колонн, почти закрытых иссохшей лозой, вьющимися нежными стеблями, пробивающимся снизу плющом, он чувствовал, что вот ее кафедра, вот откуда она захотела вещать миру и городу, примеряя это место на высотах универсума для обращения к тем, кто внизу в университете.

«Если человек глуп, то это надолго, но не обязательно навсегда, – и такие слова можно сказать именно про меня», – произнес он про себя, но услышал свои слова, потому что понял, что произносит их вслух, словно вспомнив свои годичной давности выступления в белой аудитории или мысленно уподобившись той, которая в немом танце изображала «кафедру добродетели», та далекая уже во времени поклонница Бетховена и Ницше. Он снова вспомнил профессорскую кафедру, с которой говорил, обращаясь к студенткам. Сейчас он слышал себя, произносящего вслух, не боясь, что кто-то услышит кроме него самого: «Да, моя долгая глупость достигла той долготы, даже, можно сказать, и географической долготы, действительно «время-деньги-пространство», что она перешла во что-то другое». Дальше он так говорил про себя. В погоне за своей безумной возлюбленной ты достиг той меры отрешенности, которая вызывает уже не жалость, но уважение – хотя где эти зрители и слушательницы? – и даже – восторг, всеобщий восторг, экстаз. Но это не похвала глупости твоя и тебе, забывшего всех друзей, всех, кроме нее. Ты подошел к какой-то границе, где твои студентки и студийки с вниманием, любопытством и жалостью – со всем вместе, словно с охапками роз, собрались у подножья этой кафедры.

Он вспомнил почему-то Люцию и Еву – ведь несколько месяцев назад они с другими девушками его группы прислали ему по интернету нечто вроде коллективного письма с просьбой вернуться – обращались они, конечно, к профессору Вертоградскому, – но все же было и иное в том письме, что заставляло его подозревать: они и его-студента, их товарища по группе, тоже имеют в виду. Но он тогда в своей гордыне, вернее, в каком-то ужасе, не зная, как себя подать и представить, им тогда не ответил. Да и не видел он тогда никого другого, кроме нее. Хотя то была, возможно, абстракция, но не любовь, – абстрактное и призрачное искусство познания. В науке о познании, – шептал он себе и вспоминал, припоминал, что такие же слова пытался ей тихо произносить, ей, почти уже