Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Несомненно, она была здесь неслучайно, но что она могла найти среди детских устремлений и родительской ласковой снисходительности. Он стоял у густо зарешеченной клетки под палящим прямым солнцем, и кто-то темный стоял с другой стороны сети, он видел его неподвижного, как гора, но тот молчал, и кто это, он понять не мог.

«Сад камней», – пришло от нее несомненное сообщение, а он все стоял неподвижно рядом со зверем неизвестным, который был выше его ростом и молчал или еле слышно дышал, как огромное нечто. Именно за этим она и приехала сюда, чтобы стоять – или чтобы он стоял – рядом с этим зверем, чтобы его созерцать, а не камни, подумал он.

Но все же, сколько бы он ни стоял неподвижно, видя как-то сбоку едва уловимо дышащую гору этого зверя, надо было подумать, хотя и не хотелось, о саде камней.

Солнце сдвинулось ощутимо. На автобусной остановке все стояли под прозрачными зонтиками, все мужчины в костюмах и галстуках. Затем он ехал через весь город, который автобус хотел покрыть своими прямыми поворотами, почти повторяя путь через прежние кварталы. Автобус как будто бы прошел мимо всех святилищ и храмов Киото, но его конечная станция была именно там, в северо-западной части, где находился самый знаменитый парк.

Он подумал, что долго будет искать это место, но редкие посетители все, по-видимому, двигались туда, даже семейная пара с маленьким ребенком, он узнал обрывки русской речи, – огромный торс мужчины со спины рядом с невероятно тонкой женщиной, по-видимому, они переругивались, но все же продвигались в одном направлении по аллее, куда шли редкие пары с биноклями, с часами и зонтиками, все поднимались по спирали, минуя менее значимые места.

На деревянных помостах все снимали обувь, пряча их в ячейки, и в носках или босиком проходили к местам созерцания. Но он не хотел погружаться в знакомые по образам картины камней и песка. Он искал глазами, боковым зрением Iru на трибунах созерцания, но не было ее здесь. Прошел он до края помоста, завернул за угол и, сев на деревянные доски, свесил ноги. Здесь был зеленый мох и корни деревьев. Немыслимо красиво ли было здесь, он не знал, он тупо смотрел в корни. Почудилось ему, что он ищет миниатюрную Iru, что она скрылась среди корней, затаилась во мху, приняв зеленый незабываемый и невыразимый цвет. Туда, в этот мох, слегка приподнимаемый корнями, он смотрел, понимая, что она ускользает от него.

Потом, на обратном пути в плавном автобусе, повторяющем все прежние повороты, и затем в самолете на Формозу он думал, что она его, наверное, как подростка, отпускает в жизнь, посылая за собой в головокружительное кругосветное путешествие, чтобы, создав один раз, совершив, по ее мнению, его перерождение, указывать на новые повторения.

В столице, в Тайбее, он узнал, что она направляется куда-то вглубь острова и предполагает, по-видимому, что он последует вслед за ней. В гостинице, раздумывая об этом путешествии, он открыл ящик стола и обнаружил, помимо библии на английском, перевод «Дхаммапады». Ему захотелось захватить книгу в дорогу, но он удержал себя, полагая, что больше, быть может, постигнет, если погрузится в самосозерцание в дороге. Но образ колеса-штурвала с восьмью выростами сохранил.

Чтобы попасть в самую сердцевину острова через долину Тороку, оказалось, что надо вначале на поезде проделать путь на север, и затем по восточному краю добраться почти до тропика Рака, почти до середины острова, там, где жили, как он предполагал, еще древние племена аборигенов, и куда она тоже двигалась.

Возможно, она хотела попасть в само племя, там, где, по слухам, еще сохранился матриархат, она ведь брала интервью – он знал из ее краткого письма – и у жены вождя племени на Новой Гвинее. Слева бежала вдалеке угольно-черная нить-кайма Тихого океана, справа мелькали в беспорядке пальмовые перелески, иногда казавшиеся заброшенными химкомбинаты, разъезды, шлагбаумы и редкие станции. От города, куда он стремился и должен был достичь через несколько часов, путь лежал в глубь острова к буддийскому монастырю. Там, за ущельем Тороку, в самой древней сердцевине находился женский буддийский монастырь, именно туда она двигалась с упорством.

Зачем ей надо было узнавать об остатках матриархата, вряд ли существовавшего в реальности сейчас, он не знал. Попытался он расспросить свою соседку по поезду, молодую китайскую девушку, но она даже отшатнулась от такого вопроса. Сказала лишь, что слышала, что право наследства квартиры в племени передается по женской линии.

Почему-то он тут же подумал о том, что забыл почти своих друзей – и они его, – что он не пишет Осли и свою работу конкурсную почти забросил, – лихорадочные отрывочные записи вряд ли могли считаться философскими обоснованными трудами, хотя весь нынешний свой бег по земле он полагал истинным вкладом в свой труд.

Хотел он заснуть – оставалось ехать еще час с четвертью, – «войти в сон» или даже «впасть в сон», как сам он говорил себе, про себя, – чтобы все сохранить, соединить и разрешить, но не смог. Заснуть, уснуть, чтобы словно нырнуть в глубину своего бытия, отыскивая или пересоздавая то, что было когда-то утрачено, то, что сохранилось в жизни лишь раз и исчезло за ближайшим поворотом, то, что не было повторено, не было поэтому вблизи самих глаз, а лишь в призрачном состоянии, так что без сновидения – которое он мог и не вызвать во сне – нельзя сказать, произошло ли оно вообще.

Мысль о полинезийском здешнем матриархате навела его еще раз на привычную уже мысль о своем бездельи, – и вот под стук колес, – так он сказал себе, хотя никакого стука, конечно, не было, а лишь скольжение, так что нельзя было понять, на колесах ли движется поезд или просто непрерывно летит через эти места, казавшиеся почти необитаемыми, – он вернулся опять к постоянной своей мысли о том, что вот, как Ахиллес, он все же не мог достичь свою черепаху – что там, лиру или музу? – хотя и обгонял ее, видимо, несколько раз. Даже в Лондоне он не смог на самом деле достичь ее. Странно, что никто не поставил доскональный реальный эксперимент по сравнению бега Ахилла и черепахи, измеряя тщательно промежутки времени и пространства и деля их пополам. А в теории – теперь каждый может сказать о нелепости зеноновского парадокса, – еще в четырнадцатом веке Николай Орезмский доказал, но при этом ушел в бесконечность.

Он все эти