Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

лист незнакомого дерева был почти у самого его лица. Тронутый ржавчиной уже с одной стороны и даже с отверстием посередине, этот лист был затерян среди других, но он вглядывался в его грубоватые прожилки и линии, расходящиеся и видимые на просвет фонарей. Он пропустил зеленый свет перехода, все вокруг ушли от него, и опять горел зеленый свет, а он все вглядывался в незнакомый лист, который еще не отпал от вечнозеленого древа своего и сам еще был вечнозеленым. Выгнутый, он был похож на лодку, слегка выдолбленную посредине, он был один и был неповторимый. Здесь он почувствовал сильнее то, что раньше мимолетно ощутил, – он уходил вместе со взглядом все дальше в глубину незнакомого мира, – этот лист расширялся к своему концу, как огромная капля, и плавно переходил в воздух, но граница была несомненна. «Вот граница листа» – но что она означает, что описывает это неописуемое место? Нелепое стояние здесь, у этого листа, ему самому стало казаться странным, хотя никто не обращал на него внимания. Произошло восемь смен людей у светофора, а он все стоял, как будто пригвожденный взглядом этого листа, который и не смотрел на него, – у этого места. «Не сойти, видно, мне с этого места, хотя проживу я здесь столько, сколько вечнозеленый лист, похожий на лист табака, но совсем другой, незнакомый, но я его запомнил и погрузил в себя. Как карту неизвестного острова, который уже не потонет. Очертание ржавчины, эта кайма, неповторимый, неизвестный совершенно в родной стране цвет, эта грубость контура, переходящая в плавность окончания округлого контура, и это отверстие малое посредине…»

Все же он оторвался потом и двинулся дальше, хотя ему казалось, что он видит людей иными и вообще видит иных людей вокруг, которых раньше бы не разглядел. Вот прошел молодой человек, в очках, по-видимому, студент, он перебирал что-то на клавиатуре ноутбука, который был подвешен у него на груди на тонкой лямке. «Он был бы похож на гусляра, – подумал он, – если бы не голубоватая маска, закрывавшая нижнюю часть лица». Но он тихо, почти неслышимо что-то играл для других. Музыка тихая текла от его груди, он не был в наушниках, как почти все молодые люди вокруг. Можно было подумать, что он играл на своем компьютере на груди для других. Но никто, казалось, его не слышал, хотя музыка все же не исчезала совсем.

Все дальше ему казалось, что он сам как будто не только помогает окружающему миру, но сам его создает. Пройдя по большой улице Mok Cheong и затем по тихой Sung Wong Toi Road, он достиг Argyl Street и наконец Prince Edward Road. Но даже он поразился своему воображению, когда вошел в этот бессонный непрерывный госпиталь Св. Терезы. Мгновенно надели на него черный рукав, через секунду определив температуру и давление. Офтальмолог сразу определил его глазную болезнь, и он не мог уже уследить за грудой лекарств, которые ему пришлось сразу же выпить. Но тем самым он избавлялся от необходимости лежать в гостинице, теряя совместно деньги и время. Наутро глаза его раскрылись в буквальном смысле.

Он отправился в порт на первый же паром, чтобы, хотя и почти безнадежно, плыть за нею в Макао. То было действительно краткое путешествие на Запад через пролив. Всего-то морских миль сорок, пятьдесят, не больше. Ночью он лежал, сомкнув глаза, потому что не мог их разлепить из-за внезапной болезни, но не спал. Сейчас в колыбельном укачивании на волнах он наконец мог по-настоящему закрыть глаза и заснуть, увидев только, как светло-зеленые волны закрывают быстро и плавно уходящие за иллюминаторами последние темно-зеленые острова Гонконга. Он загадал, какой сон хотел бы увидеть, но спал весь путь без сновидений. Очнулся он, когда его корабль медленно входил в огромную бухту незнакомого города-страны, которая сама была теперь частью Китая, а не Португалии, как раньше. Он подумал, что загаданный сон появился в другом обличьи наяву, – в совершенно другом каком-то, по-птичьи пестром, сверкающем и незнакомо-зловещем облаченьи.

Небоскребы и башни стояли на холмах среди множества разновысоких домов, среди которых фантастическими цветами вырастали лепестки сиявших несомненных золоченых дворцов. Он вспомнил, что Макао чуть ли не первый или второй мировой игорный центр. Мелькнул железный резной петушок на вершине башенки виллы-казино. На набережной, куда они сошли, он увидел лишь солнце над ослепительно-ровным заливом и ввинтившуюся в небо женоподобную медную, сияющую солнечным дождем статую. Что-то стало проясняться в его выздоравливающей голове и глазах. Несомненно, это была ее короткая цель на полуострове. Кто это был, он еще не знал, но по мере продвижения к статуе он стал ее постепенно узнавать.

На расстоянии в своей угрожающей мощи, она по мере приближения все сильнее являла свое доброе и, несмотря на мощь, милосердное и всепроникающее лицо. Он не решался поверить, что это была она, потому что современные контуры статуи превращали ее на глазах то в вихрь, то в сверток, свиток или расплав безумно сверкающего под солнцем и, кажется, самим солнцем металла. Он обошел ее вокруг и мысленно даже запечатлел внутри себя несколькими мгновенными снимками, прежде чем войти в ее стеклянное подножье.

Это была, несомненно, она, хотя имя ее не было записано нигде вокруг в сияющем воздухе – богиня, бодхисатва, бодисатва Гуаньинь. Внутри нее, в ее подножье, в стеклянном пространстве он видел море вокруг через стекло. Наверх, выше, внутри богини вели лестницы и пандусы, но путь туда был, возможно, закрыт, да и не подумал он подниматься, потому что увидел книгу среди других, лежащих здесь. «Читай», – он расслышал голос Iry, хотя и не думал, что он сам может создать все вокруг здесь, – он не такое хотел увидеть во сне и сейчас вовсе не хотел такое создавать во сне. Перед ним лежала поэма, зеленая книга, записанная китайскими иероглифами, написанная, созданная странствующим португальским монахом-поэтом и посвященная русской женщине (по имени Ирина), оказавшейся в середине двадцатого, кажется, века здесь, на одной из окраин земли, и вдохновившей его на огромный и безнадежно-беспримерный труд.

Прервал его тишину – и он впервые с досадой услышал его – легкий звон ее сообщения. Он не сразу взглянул в окошко телефона, словно невольно ожидая увидеть там несколько загадочных иероглифов. Но там было неожиданно подробное сообщение от нее: «Если ты еще здесь, то можешь догнать меня в храме Гуаньинь в городе».

Первый раз ему никуда не хотелось идти и бежать вслед за ней, он подумал, что она сама неизбежно вернется сюда, внутрь открытой полой