Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

груди, наклонили головы и стали в такт откуда-то появившейся музыке стали читать какие-то молитвенные слова, причем ему казалось, что это какое-то католическое незнакомое совсем песнопение, где повторяющиеся слова «Аминь, аминь» перекликались со словом «Domine», он единственный из всех, кто не крестился, потому что все делали движение слева направо, а он внутренне сопротивлялся и хотел сделать движение справа налево, но словно бы упал в глубокий провал и очнулся – это самолет – он не сразу понял – провалился в глубокую воздушную яму перед посадкой в Калькутте.

«Ramakrishna Mission» – значилось в ее послании. Расспросил он служителей в аэропорту, поговорил с местными жителями и быстро понял, что слова означают отнюдь не послание или задание извне, а вполне определенное здание в центре Калькутты, где, по-видимому, и могла ожидать его Ira.

Миновали они уже на автобусе множество домов, здания университета с темными потеками на светлых стенах – вероятно, неистребимые следы воды в периоды ливней, – тут кто-то сказал на промелькнувшее за окном низкорослые белые здания «Мать Тереза», и он понял, что, наверное, – там ее миссия. Но они пронеслись мимо.

В номере «Ramakrishna Mission», который ему отвели, он выпил воды из привезенной с собой бутылки – строго-настрого было наказано даже зубы не чистить водою из-под крана, – запахнул голубую противомоскитную сетку на деревянной раме кровати, увидел за косо решетчатым окном в переулке лежащую корову и исчез во сне.

Наутро выйдя в замкнутой двор миссии – напоминавший форт или закрытую со всех сторон крепость, – выходя и за шлагбаум охраняемых ворот, он пытался выяснить, где Ira, но никто ничего не знал, однако то, что его беспрекословно приняли, говорило о том, что она, несомненно, была здесь.

Можно было ждать, но хотел все же пойти на поиски. Но выглянув в переулок и увидев ту же, лежащую на асфальте задом к нему корову, он почувствовал некоторую робость. Чтобы решиться на что-то, он открыл здесь же в переулке присланные ею записи и прочел среди множества строк английские стихи Вивекананды, обращенные, несомненно, к богине Кали:

Who dares misery love,

And hug the form of Death.

Dance in Destruction’s dance,

To him the Mother comes.

О чем здесь, подумал он: «Кто смеет страдать в любви?»

Почему-то эти напряженные, вдохновенные и даже страшные строки странно развеселили его – почувствовал он себя совсем другим, не тем, о ком говорилось в этой строфе, и с этой легкостью в горле, которая заставляла его что-то неясное, но привычное петь, он вышел из ворот «Миссии Рамакришны».

Тогда-то, по-видимому, впервые прозвучало для него слово «Формоза», – сам он не знал, откуда оно родилось, может быть, потому что услышал он в стихотворении слово «form», или потому что непрерывно блуждая в своем сознании, как по незнакомому городу, он в который уж раз раздумывал о материи и форме, и о том, какие немыслимые формы принимает его стремление к ней, к Ire. Не имело это название ни к чему никакого отношения, да и с трудом вспомнил он, что оно значит, но если он шел приблизительно по тем путям, которые прокладывала она, то путь ее был обозначен. Не сомневался он, как во всем случайном на своем пути, что случайный найденный камешек или ножичек пригодятся в его дороге.

Прошел он калькуттские дворы поблизости – так похожие на прежние московские, – если бы не торчали пучки низкорослых пальм, – он решил направиться к ближайшей станции метро – ему казалось, что не миновать ему ритуала погружения в землю в любой незнакомой стране. Станция, правда, оказалась еще закрытой – было утро выходного дня, и он подождал некоторое время, пока служитель не подошел, не снял тяжелый замок и не поднял полукруглую железную кулису, как на витрине магазина. Здесь был небольшой какой-то домашний ход под землю, и он даже попятился вначале назад, увидев столь узкий вход в привычно торжественное подземное пространство. Конечно, он хотел проехать ближе к центру королевы Виктории, чтобы оттуда взять такси и двигаться в пригород, к святилищам на берегу Ганга, которые не могла миновать Ira.

Он понимал, что в места Рамакришны и Вивекананды она устремится несомненно, но не добраться туда на велорикше, на наемном скутере не доедешь, придется либо войти в железные автобусы без стеклянных окон, а с решетками, потому что жары не выдержал бы никто, как в Калькуттской яме, – припомнил он что-то историческое, либо брать такси, которое могло стоить немыслимых, конечно, денег.

Он оказался в садах Калькутты, среди всех религий, пришедших сюда. «O great great Mother – so great that all this big world is her Baby». Слова эти из серой папки он прочел среди других на единственной линии калькуттского метро. Не случайно, конечно, Ira делала эти выписки о богине из анонимного произведения «The Story of Kali», но сейчас, выйдя на поверхность земли, он видел перед собой огромный купол с вращающейся женской окрыленной фигурой на вершине. Наверное, то была сама богиня победы, – олицетворение королевы, которая полагала себя, без сомнения, матерью этой земли. Никакого сомнения не было, что сейчас это не культовая фигура, но декоративная деталь, но она странно вписывалась в площади Калькутты, где сикхи, индуисты, буддисты, православные, иудеи и мусульмане находились на одной территории. В магазине на него смотрели устрашающие образы богини Кали. Но он смотрел только в строки, написанные ее рукой. «God is playing with Her world, and She shuts Her eyes».

Да, – подумал он, – здесь она, конечно, действует так, как записано в этих строках неизвестной поэмы: «Remember, little one, if any need anything you can give, your Mother is calling you to find Her!». Но где ее обнаружить? Везде, стало быть, нигде. То, чем он занимался последнее время, когда Ira непрерывно играла в прятки с ним.

Процессии студенток прошли по парку с непонятными лозунгами, дети обвивали его ноги, прося о подаянии, но что он мог им дать, нищие выбирались утром из своих небольших ниш из стен, и все безумно цвело во все стороны, «Майя», – смог он лишь прошептать женственное имя, означавшее ничто.

И потом на такси через сорокоградусную жару, так что нигде не было видно ни одной фигуры, ни облачка, он заметил, пронесшись, на каменном на мосту, на асфальте пятно женщины, укрывшейся от жары одеждой и прикрывшей с головой ребенка, словно эти нищие хотели закрыть глаза и скрыться от их богини.

Дальше можно было не смотреть: из-за ослепляющего солнца, – исчерна-высохший нищий на крыше