Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

и даже остановил машину, чтобы прочесть спокойно, хотя и волновался по-прежнему. Но оказалось, что сообщение было не от Iry, а от ее тетки: «Знаю, что Ира была в Москве, но ко мне не заезжала. Где она?». Он сам не знал и не ответил.

Выбрал он второй путь. Двигался он по ее горячим, но уже остывающим следам. За рулем машины вспоминал он почти годичной давности сентябрь. Все, что было с ним и с ней, он воспроизводил в памяти много раз. Так что все эти видения приближались в своей законченности к личным шедеврам его памяти. Теперь он словно бы перешел на второй курс, но то был другой университет, «Не мои это, ее университеты, университет, – твердил он за рулем машины, – вот она на верху аудитории, на вершине лесистой горы, она подает мне сигнал, мне надо бы сломя голову бежать прочь, а я тянусь к ней». Никогда бы не подумал он раньше, что можно так беспрерывно проходить по одним и тем же дорогам сознания. Все, что она ему говорила, внушала зимой и весной, теперь превратилось в непрерывные мысли о ней самой. Он словно бы омывал своим внутренним взглядом ее обнаженный ночной контур, тот матовый контур египетской древней фигурки.

На юг из Москвы вело много путей, и куда устремилась Ira, было не ясно. Но он все же решил двигаться, потому что оставаться в неподвижности в Москве не было сил, к тому же он думал отыскать ее следы. Попросил он, вернее, просто взял машину у Ослика – доверенность на нее у него была, – сам Осли был где-то в далекой командировке, впрочем, скоро должен был вернуться в Москву. Но он не стал его дожидаться и просто послал короткое сообщение по электронной почте. Выехал он ясным и уже жарким предосенним днем, напутствуемый, словно бы осененный ночным сном, смутную истину которого пытался восстановить по фрагментам. Хотя логика сна ускользала. Вроде бы он вел машину, в которой рядом с ним сидела Ira. В реальности такое было лишь раз, когда они мчались на север в Архангельск. Но здесь он правил в неизвестном направлении, тем не менее повинуясь едва заметным движениям Iry, которая только глазами указывала, куда надо стремиться. На выезде из огромного города – была ли это Москва, осталось неизвестно, – они попали в неслыханный затор, причем машины странно разбредались, и хотя двигались примерно в одном направлении, все же блуждали и рыскали, и удивительным образом сталкивались и прозрачно проникали друг сквозь друга, или как бывает во сне, тут присутствовала двойная и тройная логика – происходили взаимопротиворечащие друг другу в обычной жизни события. Поэтому он не удивлялся, видя где-то далеко слева прямой столб черного дыма. Что там было – столкновение? – он понять не мог, – все стремились вперед, – «Может, это столб дыма от горящих покрышек?» – так он вспоминал фразу во сне. Все же ему каким-то способом удалось прижаться к самому правому краю, где течение потока машин было быстрее – быстрее только по отношению к середине – на самом деле они еле двигались. Но видел где-то вдали настоящую стремнину – там и без того широкое пространство расширялось, и машины вырывались на простор, – он видел все странным образом: и изнутри машины, и как будто бы поднявшись вверх, – с высоты над всем стадом машин. Ira хранила какое-то совершенное спокойствие – он видел лишь ее профиль, – причем, как он ни пытался заглянуть к ней в глаза, – все равно он мог видеть ее лицо лишь сбоку. Они уже миновали выезд из Москвы – или то был другой условный город, – уже на последнем парапете справа видели сидящих молодых таджиков-сезонников, ожидающих, когда кто-нибудь их позовет на строительные работы, уже последний из них приветливо улыбнулся им в машину своими золотыми зубами, – и уже выходили они на простор, а им от основной трассы надо было свернуть почему-то направо, но им мешал необычайно длинный фургон, который двигался медленно, – пропускать его не имело смысла, и он решил его обогнать, медленно, гораздо медленней, чем это должно было бы в реальности происходить, справа проплывала надпись, которую они бы могли прочесть справа налево, могли бы прочесть, если бы оба повернули головы, но Ira сидела совершенно неподвижно, устремив глаза вперед, – вернее, лишь один ее прекрасный глаз он мог видеть, – уже медленно проплывала надпись на фургоне «Karlsberg», которую он читал в обратном порядке букв, уже он прочел «breg» или «greb» и начал заводить свою машину за оскалившуюся морду длиннейшей машины, когда вдруг увидел, как из-за нее справа неотвратимо летит откуда-то – невесть откуда – справа не было никакой полосы – огромная черная машина, – он даже разглядел, потому что времени не было измениться в выражении, – молодое лицо в дымных очках, – и понял, что именно сейчас в Iru придется удар, и он резко, хотя понимал, что уже бесполезно, – влево отвернул руль, – он взглянул влево на миг, – когда он взглянул обратно вправо, то увидел, что Ira уносится совершенно непонятным образом вперед, – отделившись от машины, она опередила его, – он видел уже ее затылок, – черной машины уже не было – она исчезла, но Ira летела вперед, он не мог ее догнать, даже когда проснулся.

Все это странно отчетливо, хотя и по разрозненным частям всплыло, когда он правил машину по Симферопольскому шоссе строго на юг, стремясь быстрее достигнуть Серпухова. Предполагал он, что там она прежде всего устремится к знаменитой иконе, к образу «Неупиваемой чаши». И потом он сможет отыскать ее след в гостинице там, хотя вряд ли она надолго задержится. Некоторые ее забытые высказывания говорили ему сейчас, куда она могла устремиться дальше. Путь ее всегда вроде бы шел в русле известных, очевидных и даже банальных представлений – она не отрицала желоба общего потока, по которому двигались все, но вдруг она оказывалась в совершенно непредсказуемом месте или в нескольких местах – так ему иногда казалось – сразу. Все же думалось ему, что стремится она на юг в центральную Россию, где есть незаметные женские монастыри, – именно этим воздухом она, наверное, хотела вздохнуть, а другие города и веси с важными иконами, преданиями и легендами она хотела лишь миновать на своем пути. Поэтому ему казалось, что не будет она посещать Любовь рязанскую, – память ее, – тогда бы ему пришлось поворачивать от Серпухова налево, на восток, хотя, кто знает, может быть, она двинулась бы и туда в сознании невероятной важности своей незаметной миссии, но он должен был все же выбрать общее направление, а оно гадательно указывало ему в южную сторону