Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

вслед за ней. Вспомнилась ему – или только помни́лась – давняя эта блаженная Любовь рязанская святая – тут явился ему и отрывок из жития ее, который он запомнил из записей Iry: «переехала в дом на улице Затинной… дух Любы горел, тело же было расслаблено» – святая та гадала по бумаге, разрезая бумагу ножницами и вырезая внятные ей образы. Сейчас его путь по карте тоже был словно бы волнообразный и гладкий, хотя и с неровными, но плавными контурами, которые определяла ее рука – рука Iry, и ему иногда казалось, что эти ножницы режут другую, мягкую речную волну.

Серпухов он миновал, не найдя следов Iry нигде, побывав у той иконы и пытаясь расспрашивать местных жителей. Дальше пошли живописные холмы, которые уводили левее, на юго-восток к Туле. Но он все же решил представить отчетливее ее возможный маршрут и остановился, чтобы взглянуть в очень подробный атлас средней полосы, который приобрел за небольшие деньги в магазине в Серпухове. Атлас говорил, что можно двигаться разными путями. Вряд ли она выбрала Мценск как промежуточный пункт, хотя исключить нельзя было ничего. Его взгляд устремился вправо, а мысленно он представил, что надо править машину влево, – где на карте за Тулой, ниже и южнее виделись Богородицк, Кимовск и Епифань – то есть один из предвиденных им маршрутов.

Почему-то почудилось ему, что не миновать ей тех мест, от которых к югу, в путанице бездорожья можно выбраться к краю Куликова поля, где в междуречьи тогда явился светлый женский образ. Глазами блуждал он по карте, по которой – он был уверен – скользил и ее взгляд, выбирая те названия, которые могли отозваться странно и в ней и повлечь к себе: река Розка, река Нугрь или истоки Оки. Там где речка Гоголь впадает в Красивую Мечу, он увидел, пересек речку Панику, не свернул, хотя хотел, с трассы на Грунин Воргол. Имена, женственные имена рек – он видел их положенными на эту землю, по которой он проходил, пролетал.

После Серпухова возникла и началась холмистая красивая дорога к Туле и дальше, еще дальше двигался он, когда началась свободная и ровная дорога на Богородицк. Не доезжая города, он проник на машине в сплошную рощу, которая шла несколько километров. Потом последовал поворот на угольный Кимовск. Затем путь на юг. Пролетел он небольшую памятную Епифань, хотел остановиться у музея купечества, но не было времени, не было сил. Цели были сейчас совсем иные – он понимал, что безнадежно опаздывает за ней, что след давно уже простыл ее, но все же тешил себя надеждой, что не напрасно будет его путешествие такое, своего рода паломничество по тем местам, где она побывала, и тем самым сделала эти места такими значимыми и дорогими для него.

Дальше он попытался найти среди полевых дорог путь к Непрядве и Куликову полю. Позже лев-поэт попытался своими словами передать описанное им чувство, которое он испытал, стоя под ивами рядом с быстро текущей Непрядвой, слева за солнечным поворотом должен был обозначиться Дон, здесь было место впадения рядом с полем знаменитой битвы, хотя лев, конечно, многого не понял. Все символы, явление Богородицы незадолго перед решающим столкновением лев не смог понять не в силу своего неглубокого ума, но из-за отсутствия исторической глубины, поэтому то, что он передал, было чисто лирическим произведением, не лишенным, правда, дилетантских красот.

Как неправда в чистом свете тонет,

Пропадая в безымянном дне,

Как Непрядва исчезает в Доне,

Так ты растворяешься во мне.

Там скользя под бесконечной ивой,

Моя и лаская валуны,

Так на встречу с самой справедливой

Лучшие текут умы страны.

Плавниками проблестит Непрядва,

Не подозревая о своем

Воссоединеньи с близкой правдой

В водяной сливаясь окоем.

Двинулся он дальше на юг, но машина его стала странно терять скорость, он увидел в зеркальце, что сзади за ним зазмеился по шоссе по асфальту темный след, по-видимому, от вытекающей жидкости, и пришлось ему остановиться, дотянув все же до автостанции. Бросил он здесь сломанную машину, но добрые люди за хорошие деньги обещали починить ее и пригнать дальше на юг. Пришлось пересесть на местные поезда. При этом он увидел, наконец, многое словно бы своими глазами, но еще сильнее отставал он от опережавшей его Iry.

Понимал он, что после Лондона, когда она отказалась явить свое лицо, все сильнее влечется она к каким-то не светским уже женским духовным истокам. Поезд со станции Жданки в Богородицке шел на Ефремов, судя по всему, она немного его опережала, и сообщение, полученное им в полутьме вагона, звучало как приказ, почти слышимый невдалеке: «Пересаживайся на поезд Волово-Богоявленск». Уже в полной темноте, путаясь в ногах пассажиров, успел он выбежать на промежуточной станции Волово, но до поезда на Богоявленск надо было подождать, к счастью, немного. Однако в пути, когда они проехали уже километров сто, где-то посередине дороги объявили, что впереди оборваны провода или размыты пути, и поезд не пойдет.

Стал он выяснять, как добраться дальше. Ему объяснили, что впереди товарный состав сошел с рельсов, так что на Богоявленск прямого пути сейчас нет. Правда, через некоторое время отправится другой поезд – в сторону, на Троекурово, а оттуда, повернув на Раненбург и там пересев, можно добраться до желанного пункта. Тут только он понял, что станция, на которой он сошел, называлась Лев Толстой.

Он сел в обещанный поезд на Троекурово, помня о дальнейшей цели. В предутренней полутьме кружились у него обрывки каких-то фраз, фрагменты какого-то диалога, может быть, Платонова: «Религия должна караться по закону… Это через почему ж это по закону-то? – встрял неизвестный человек, ранее рассказывавший о ценах на пшено в Саратове и Раненбурге». Могла ли Ira направиться тем же путем, что и он, он не знал. Да и что она могла искать в этих почти неизвестных путях и станциях? С Раненбургом было связано что-то, возможно, повлекшее ее сюда, но что, он вспомнить не мог. Все же какой-то молодой, почти юный женственный образ появился перед ним. «Наверняка какая-то тайная знаменитость, – подумал он с досадой, – нет, чтобы ей вызвать из этой темноты некое неизвестное ни ей, ни мне простое женское лицо. Мы бы умыли его нашим зрением, как это ни странно звучит, и пробудили бы. А то в который раз тасовать ту же самую колоду карт, где дамы стерты до неузнаваемости лиц. Никто их