Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

киоска, красная одинокая свастика на стене храма богини Кали, человек, отвернувшийся и мочащийся в тени у глухой стены, воды Ганга, в которые он не решился сойти, и он видел, что и рядом с сидящим в позе лотоса Вивекананды ее нет. Здесь в Темпл-Гарден в Дукинешваре учительствовал Рамакришна, не знавший имени «Я», но говоривший обычно «Моя святая Мать».

Вспомнил он почему-то обрывок слов Iry, на которые она расщедрилась в своем письме из Африки, где он не был, – она написала ему, и он представил сейчас пальмы над капустными грядами на берегу древнего Нила, вспомнил он их, глядя на воду Ганга, где правил длинною лодкой голый гребец, помогая веслу темной ногой.

18

Дальше было очень много дорог, выбрать она могла любую, и он не думал, что она остановится и осядет в Индии, путь ее, вероятно, лежал в китайскую сторону.

Словно гонг во сне прозвучало это слово «Гонконг».

От Калькутты до Гонконга на самолете было по его представлениям не больше времени, чем на местном поезде от Волово до Богоявленска. Но тогда ему пришлось сойти на промежуточной станции Лев Толстой, чтобы потом вслед за ее прихотливым путем, запутавшись, кружиться в треугольнике станций Троекурово, Раненбург и опять Лев Толстой, Астапово тож.

Получив от нее однословное сообщение «Гонконг» после короткого звоночка телефона, он даже обрадовался, потому что в этом новом ее указании почудилось что-то светлое – лететь на восток от темной Калькутты. Сейчас уже в ночном самолете Калькутта – Гонконг он погрузился хотя и в тяжкий, но просветленный мыслью сон. Тяжкий не потому, что он воспринимал сновидения как тяжелую работу, а потому что очень устал. Он привык уже почти сразу засыпать на перекладных в этих полетах и воспринимал перерывы в воздухе – между бегом по земле – скорей как отдохновение, но усталость была слишком велика.

Перед тем как перейти в самолетный сон, он прошел сквозь ряд видений и звуковых образов, и само слово «Гонконг» отдалось последним отзвуком гонга, который словно прощально дарил Ганг, и он вспомнил тот мощный незримый и смутный шум реки, и более, чем шум, этот гул, который, может быть, можно было назвать даже стоном, идущим из реки, от Ганга, который он различил тогда в сумерках за стеною святилища Рамакришны или Вивекананды, он не запомнил.

Сейчас в самолетном сне погрузился он почему-то в какое-то детское свое воспоминание, – словно эта мимолетная музыка от тяжести удара «Ганг» переходила во что-то легкое, детское, колокольчиком «Гонконг». Дальше он не знал уже, наяву ли он вспоминал, или сном своим звал кого-то другого, иного, иного мальчика, дошкольника – этот звоночек тихий – дошкольный, не школьный еще звонок, – через тот ли фарфоровый колокольчик двери, – вдруг так печально прозвенел о несовершившемся, и о том, что совершилось в его жизни единственный раз, и в несомненной единственности он не усомнился, но повторение этого сейчас вдруг вывело в такое смятение – он ведь не создал что-то важное, нет, не то, что он ничего не создал, об этом созданном им он сейчас не помнил, словно бы то была не его заслуга, но он отклонился от множественности путей в своей жизни – нет, не от раздвоенности, но от полноты, – понимаете ли вы? – даже произнес он про себя, – то, что он не смог броситься по иному пути в жизни.

Он вдруг – даже не подумал, а ясно представил, что тогда, дошкольником он совсем по-другому смотрел на свой будущий взрослый мир, так же его идеализируя, как взрослый человек идеализирует свое детство, но все же это было по-другому, потому что это была мечта о несовершившемся, а взрослый мечтает о детстве – часто внушенно – как о потерянном рае, совершенно забыв о взгляде ребенка в свое будущее.

Он вспомнил вдруг и свою детскую влюбленность, вернее, словно бы очертание чувства, светящийся контур и силуэт лица девочки и ее фигуры, хотя саму ее вспомнить не мог. Детское время постоянной влюбленности, ему было тогда, по-видимому, пять лет. После обеда его водили в группу на два часа, вместе с братом, переводили через самую шумную и быстротекущую улицу города, вводили под арку в иной, огромный, двор. А потом приходила мама, забирала его и вела на урок музыки к учительнице. И он временно забывал о своей влюбленности – в девочку, к которой, кажется, ни разу не приблизился и не сказал ни слова, – точнее, не забывал, а переносил светящийся контур на любые предметы – на белые страницы с нотами. В тот вечер он расстался опять на расстоянии с той девочкой, он был взрослее ее, а она несколько младше, и он нисходил словно бы, чтобы играть, но не с ней, а в отдаленьи – потому что он не решался к ней подойти – вернее, он понимал, что опасается разрушить образ – тот контур влюбленности, который был в нем, но сиял словно бы вне его. В тот вечер, когда они проходили по сырому песку или асфальту, на него из полутьмы налетела взрослая уже девочка – хотя всего-то ей было лет десять – она, по-видимому, играла в прятки и бежала, чтобы опередить водящую и выручиться. Сбитый на землю, он сразу почувствовал сильную острую боль в руке, в самом верху, где рука уходит в плечо и еще выше. Встать он не мог, ему помогли, и он, старчески согбенный, пошел с мамой под арку во мрак на ночную улицу с огнями. Про музыку в тот вечер пришлось забыть, но когда потом он видел гипс руки, то контур влюбленности с какой-то желтоватой каймой, пахнущий, как мазь под бинтом, на мгновенье появился. Была сломана ключица, и сейчас в этом индийском самолете, подозрительно закопченном, который он видел на взлетной полосе, он вспомнил почему-то, что волшебному царю обезьян Сунь Укуну сломали ключицу, чтобы тот не мог ни в кого превращаться. Тогда та взрослая девочка из темноты играла в прятки и бежала со всех ног, не видя никого и его не заметив.

Образ обезьяны появился вроде бы случайно, но он подумал, что внушен он не столько самой ситуацией, сколько инспирирован Iroi, свое движение сейчас он невольно назвал путешествием на Восток, а сейчас всплыло классическое название «Путешествие на Запад», так что осталось ждать-ожидать, когда появится богиня Гуаньинь.

Собственно, это было целью той, по чьим следам он сейчас летел над облаками, – достичь владений властительной китайской богини милосердия – Гуаньинь. Почему ее потянуло именно в Гонконг, он не очень понимал, вероятно, там был лишь начальный