Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

пункт ее устремлений. Взяв такси, он направился по холмам на полуостров без определенного направления, но вмиг пришло ее письмо «Univers.», забеспокоился он и тут же спросил таксиста, благо тот свободно говорил по-английски, но тот не понял, о каком именно университете идет речь? И предложил вначале направиться в новый на берегу океана почти за городом. Мелькали столбы и эстакады, от ячеек, сот, окошек, черных кондиционеров на них рябило в глазах, когда пришло от нее сообщение «My lecture at 15:00». Надо было понимать, что у нее какое-то публичное выступление в университете, но пока они расспрашивали дорогу, пока выезжали на загородное шоссе, время начала выступления, видимо, миновало. Такси затормозило у поворотного круга – дальше без специального пропуска было нельзя. Он выбежал на взгорье, перед ним расстилался огромный океан, вокруг на склонах в глубоких лощинах были университетские здания, но в котором из них могла быть она, было совершенно непонятно. Под сводами на площадке, куда были входы со многих факультетов, бросился он в одни раздвижные двери, в другие, наконец в третьих увидел на стене ее лицо. Давно он не видал ее изображения, но поразила его надпись, гласившая, что российский профессор представит свой проект будущего мироустройства «New Forms of the World». Не то его поразило, что мысль, запечатленная в названии, почти совпадала с тем, что он преподносил ей, – это его даже втайне обрадовало, хотя ученица совершенно заслонила своей тенью своего учителя, не оставив для него даже щели в огромном мире, но то, что он с некоторым содроганием понял, что именно в такой же сентябрьский день, почти час в час, если учесть шестичасовой сдвиг по времени, он читал год назад Ire то, что она собиралась прочесть сейчас, и хотела, чтобы он тоже был среди слушателей и студентов.

Прочел он под объявлением и анонс ее будущей лекции, мысленно быстро и неуклюже переведя на русский одну из пышных фраз: «Но если ты не прошел еще раз, не повторил то, что ты совершил, то тебя как будто и нет – ты растворился в мире, – только если ты станешь воплощенной памятью, ты утвердишься в бытии».

Бросился он вверх по эскалаторам и лестницам, но запутался, заплутал в коридорах, вспомнив многоходовые пространства годовой (он произнес про себя «годовалой») почти давности женских курсов, и когда нашел и вбежал в нужную аудиторию, то увидел, что в огромном амфитеатре никого уже нет, он нашел на полу лишь несколько листовок с ее изображением. Он сел на ступеньке аудитории, спускающейся вниз, и попытался представить образ ее за кафедрой, как ни странно, это ему не удалось, все время сознание подставляло образ нервного бородатого профессора, который, казалось, быстротой своих ужимок хотел что-то скрыть от слушателей, понял он, что пародирует на университетской сцене сам себя. Да и показалось ему, что он заболевает, бессонные ночные часы в продуваемом ветром вентиляторов самолете сказались, к тому же болели глаза. Не было сил за ней сейчас уже бежать, хотя она была, несомненно, где-то рядом.

Он поднял листовку: на него смотрели ее фотографически огромные глаза, ниже в нескольких строках говорилось о преобразовании мира женским началом и новом возрождении духа, где мужское и женское перестанут бороться за первенство.

«До этого еще далеко, – подумал он, – вот ведь насколько она меня опередила, даже если я ее обгоню, то вынужден буду вернуться назад и начать все снова».

«Макао», – гласила новая ее загадка на телефонном экране, он совершенно не понял, о чем идет речь, приближался вечер, тем более он чувствовал сильный озноб, несмотря на жару, и не было сил что-то соображать. Можно будет спросить таксиста, – это последняя и, по-видимому, оправданная надежда. Тем более что ему встретилась женщина-таксист. Ее имя значилось на карточке, и рядом с быстро бегущей строкой денежных цифр он увидел англо-китайское имя Сильвия Лань. «Макао?» – она долго пыталась понять его произношение, переспрашивала, и наконец кивнула куда-то далеко вправо от островов, наполненных небоскребами. Это, как он понял, было за морем, и испугался, но потом разобрал, что лишь за заливом.

Паром отходил на Макао вечером, он сидел, дрожа, в машине, не понимая уже ничего. «Госпиталь святой Терезы», – произнесла Сильвия. «Я подожду вас у гостиницы», – сказала она. Он вошел в освещенный подъезд, открытый для всех, кто был в марлевых масках, и почувствовал вдруг, что дальше уходит в глубину мира.

Он вошел туда и затем незаметно вышел – он не знал, сколько может стоить лечение, что могло истощить его последние средства. И потом снова вошел. Он стоял в вестибюле, с удивлением глядя на поток людей здесь даже в этот выходной день, он сделал несколько шагов вперед, потом обратно: среди входящих уже немало было в масках, но дальше сидела девушка, выдававшая голубовато-зеленоватые маски буквально всем. «Вы находитесь в центре зоны птичьего поветрия», – перевел он надпись по-английски. Не поверил он, что он подхватил птичий грипп, но озноб все же, и без того ощутимый, усилился. Заболеть, остаться здесь, в этом госпитале, выйти, когда ее след, и так едва уловимый, совсем простынет, – думал быстро он. Он вернулся обратно к такси и отдал девушке нужную сумму гонконгских долларов. «Я выключила счетчик, – сказала Сильвия, – я довезу вас до ближайшей гостиницы, – вечерний паром все равно уже ушел на Макао». Они проехали несколько кварталов. «Я вас подожду здесь», – сказала она. Он выбрал самый дешевый номер в отеле, название которого он перевел «У бухты», и вернулся обратно. «Все же вам надо в госпиталь», – сказала Сильвия Лань, – глядя ему в глаза (вернее, на его глаза). Он чувствовал, что еще немного, и он согласится. Поехать в госпиталь с ней, потом с ней в гостиницу, затем остаться, подхватить действительно птичье это поветрие, заболеть надолго, и через полгода обрести английское имя и китайскую фамилию. «Спасибо», – прошептал он ласково, глядя в ее огромные, суженные только у самых уголков китайские черные глаза. И скользнул в ближний переулок. Чувствуя, как поднимается температура, как болят и слипаются, но не от сна, глаза. Путь он примерно запомнил, но пересекая чередующиеся английские и китайские имена улиц, все же спрашивал дорогу. Видя вечнозеленые – только вечнозеленые согбенные старые деревья, похожие на карагач. Стало ему казаться, что он попал в какой-то зазор между именем данным английским, и семейным глубинным китайским, и не может выбраться из этого темного переулка. На самом деле он стоял вместе с другими у светофора, хотя машин не было видно вокруг. Он оглянулся, огромный вечнозеленый