Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

торопиться – следующий такой же поезд отправлялся через час, но он пытался найти указанное ею бюро, но, не зная языка, только через полчаса его обнаружил, как раз в самом низу вокзала, на нижнем этаже в виду вечнополиваемых пальм, рядом с которыми дремали вечные пассажиры, получил билеты по своему имени, ему тоже хотелось присесть, прилечь рядом с ними, но он понял, что тогда вообще не тронется отсюда, – почти бессонная ночь и голодный почти день сказывались.

«Почему Сарагоса?» – у него было почти полтора часа в быстролетящем поезде «Ave», чтобы ответить себе на этот вопрос. Вспомнил, что в Прадо он увидел в биографических данных о Франциско Гойе, что тот родился именно в Сарагосе и даже учился там, но вряд ли только ради этого факта Ira так быстро устремилась туда.

Помимо нескольких кадров ничего не мелькнуло у него, но все же что-то он слышал об этом месте и его соборе. «Hotel Melia» – значилось в ее кратком сообщении. Он получил его, когда уже подъезжал к городу, так что он вышел с вокзала в Сарагосу, имея определенную цель, но не имея буквально ни евроцента в кармане. Спрашивая и переспрашивая молодых людей, понимающих по-английски, он вышел все же на верный путь и через час был на подступах.

Свернув с пассео Марии Флорес налево, мимо арки, стоявшей в центре небольшой площади, он вышел на Авенидо Сесара Аугусты, где и должна была быть гостиница. В отеле его ждало сообщение о том, что гостиница оплачена на три дня вперед (две ночи) и 50 евро в конверте.

В номере он упал на постель, но все же нашел в себе еще силы, чтобы включить легкий свой notebook и войти в сеть. Он сам не знал, на что надеяться, но обнаружил вдруг краткое ее письмо трехдневной уж давности, видимо, с запозданием дошедшее. В нем была даже какая-то небольшая звуковая картинка, он нажал треугольник, под которым мелькнула надпись Couimbra, и он услышал поющий голос, который слышал много раз, но очень давно. Он сообразил, что это была весть из Португалии, где Ira была прежде, чем отправиться окончательно в Испанию. Не Куимбра, понятно, была ее целью, хотя и не случайно, вероятно, она в этот университетский город заглянула, и даже отправила ему – неслыханная щедрость – несколько отпечатков своего зрения, – ступени, террасы, порталы, входы и двери – весь перечень архитектурных градаций, но голос пел, и завороженно он повторил его снова, ничего не разбирая из слов и скользя дальше по письму, где она указывала, что направилась в недалекий порт Авейру на Атлантическом океане, хотя он подозревал – она, конечно, об этом не писала, – что главной ее целью было расположенное неподалеку селение Фатима. Голос повторялся, картины возникали вновь и вновь, он даже смутно начал разбирать начальные слова, так что даже он понял, о чем идет речь, первую строку, кажется, он расслышал наконец: «Куимбра сьюдад де дивина», так что мог даже транскрибировать на испанский «Couimbra siudad de divina», и ему показалось, что даже может понять, о чем течет речь: «Куимбра, божественный город». Он понял, что, кажется, может восстановить имя певицы, которое, собственно, всегда связывалось с этой песней, но он не знал, о чем она пела тогда в древности еще тех 60-х или, вероятно, даже 50-х годов про Португалию с другого материка: Лолита Торрес.

Наутро, попросив план в гостинице, он пошел вниз к реке вдоль строящихся трамвайных путей, слыша иноземную речь. Не доходя до центрального рынка, он отчетливо расслышал: «Поедем в Одессу», – вдруг произнес тотчас же исчезнувший голос. На карте он увидел то, что уже знал – Базилику de Nuestra Senora del Pilar – храм богоматери, которая явилась на яшмовой колонне здесь в Цезарьавгусте в 40 году нашей эры апостолу Джеймсу. Наверное, это апостол Иаков (Сант-Яго), которому поклоняются в Компостеле.

Пройдя огромную солнечную площадь, оставив за спиной искусственный наклонный водопад, который обрывался здесь же под землю с шумом многих фонтанов, он вышел к самому храму, в котором хранилась эта колонна, пилон, или столб из яшмы – золотистый, даже зеленоватый свет исходил из нее, сопровождаемый неустанной речью проповедника, из которой он не понимал почти ничего. Но не было у него даже евро, чтобы бросить в прорезь и зажечь электрическую свечу. Он не сомневался, что Ira была здесь тем же утром или даже сейчас здесь, но сквозь множество лиц он не мог ее узнать. Он вышел на площадь, заполненную уже не по-утреннему беспощадным солнцем, и свернул на мост к реке.

Река Эбро была здесь широкой, но ее вид был провинциально-неухоженный, может быть, вода отступила от набережных и обнажила галечные отмели. Он взошел на мост, увернувшись от множества блестящих мотоциклистов, между двумя львами, смотрящими в город, выходить на ту сторону реки между хвостами других львов не имело смысла.

На середине моста он услышал двойной звоночек в телефоне и прочел сообщение «Monasterio de Veruela». Где это могло быть, он совершенно не представлял, на карте и в обозначениях ничего подобного не было, и решил он вернуться в гостиницу, вверх по Сесара Аугуста, уже по сильной жаре. Там ему сказали, что это в 60 километрах отсюда. «Это женский монастырь?» – спросил он по-английски, и служитель что-то стал быстро ему по-английски же отвечать, так что он не все понимал, но все же уловил, что монастырь сейчас заброшен, лишь изредка кем-то посещаемый, что раньше там были очень строгие порядки, можно сказать, все хранили обет молчания, и в монастыре существовала единственная комната, где можно было разговаривать или вести переговоры. Понял он, что туда ему не добраться, те 50 евро, что у него оставались, он решил не разменивать, да и не хватило бы все равно туда доехать. Он обошелся лишь утренним завтраком в гостинице, и голод уже чувствовался. Вдруг он подумал, что ради того, чтобы побывать в этой комнате, она и поехала в монастырь. Чтобы увидеть те слабые голоса.

Он вновь вышел из гостиницы, и увидев на плане, решил зайти в местный музей Гойи – в бесплатный, поэтому он смог и захотел туда попасть, решив скрыться от жары. В темной прохладе музея он прошел мимо светящихся на стенах четырех циклов офортов. Пытаясь понять, что могло ее здесь привлечь, он почти не сомневался, что она мелькнула здесь. «Тавромахия», где матадором был почти всегда бык, а не человек? Или последние «Диспаратес», что приблизительно можно было, наверное, перевести как «Сумасбродства», «Отклонения» или даже «Безумства»