Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Dies irae, а дальше, а ниже шли в непробудном порядке ссылки на многие и многие источники, правда, перед этим были еще l’ordre, desordre и laterne magique и еще почему-то Fulle и еще dicke feurig Vernunft. Ho и der beste Witz ist der dynamische: где главными все же были: Bourgeois R. L’ironie romantique.

Где-то она была рядом, может, в Бельгии или в Голландии, чтобы туда добраться, требовалось арендовать машину, но средств почти не было, либо встать с табло на груди рядом с бензоколонкой с просьбой автостопа, но сколько простоишь? Все же именно так он и поступил, понимая всю глупость поступка, потому что не знал еще, куда надо ехать. Все поглядывал он на экран телефона, ожидая, как в волшебном сне, что загорится он и придет к нему телеграмма с донесением от принцессы, с сообщением о ее месте и с требованием явиться туда-то и тогда-то. Но «ирония» и «Ира» все кружились в голове, когда вдруг затормозил рядом с ним длинный трейлер, и усатый огромный поляк – он сразу понял это опытным уже ухом путешественника – на отличном быстром английском, так что он почти не мог угнаться за смыслом, проговорил, что пусть садится – трейлер идет в Голландию, но он должен будет ему, то есть водителю, мешать заснуть. Выбирать и ждать не было смысла, и он запрыгнул с рюкзаком в кабину.

Водитель так быстро говорил – видимо, давно не видел людей, – что он почти ничего не понимал, лишь тупо успевал кивать головой, разобрал лишь, что едет тот из Польши с грузом малины, которую надо срочно доставить. «Питаться будем малиной, вернее, малиновым соком, который натечет в поддон, но главное не заснуть». Поляк непрерывно включал и выключал радио, переводил станции – и толкал его в бок, так понимал он, чтобы он не заснул, а он толкал в ответ, и тот иногда отвечал. Ночь надвигалась и приближалась граница Германии, а он не знал еще, зачем ехать ему в Голландию.

Но в миг, когда они уже, судя по всему, пересекали эту границу, вдруг озарился мгновенным светом экран, и пришла весть: «Я в Дельфте», – в тот же миг, по-видимому, они проникли в Голландию, и то ли по радио, то ли в его голове женский мощный голос пропел отчетливо (и он вспомнил, что недавно слышал уже тот же голос, когда сам вел машину): «Teste David, cum Sibylla». В полусне подумалось ему, что «cum Sybilla» – это должно быть, Кумская сивилла, хотя в ясном уме он решил бы, что «cum» – союз, но почудилось тут же почему-то, что происхождение здесь от «кумы», а «кума», – что он уж последним ассоциативным усилием выудил из латинского опыта женственных своих курсов – пришла из «com-mater».

Во всяком случае, тут он действительно заснул, потому что вспомнил себя, когда его будил ударами в бок его водитель, – шла уже разгрузка – вокруг была ночь – и, вероятно, Голландия, и ему предложили выпить вытекающую сюда откуда-то из дна гигантского подноса под машиной алую жидкость. Это была чистая малиновая вода, слегка разбавленная алкоголем, то есть польской водкой. Поляк сообщил ему, что они в Гааге, что он проспал почти всю ночь, а если ему надо в Дельфт, то достаточно встать на трамвайные рельсы и идти вдоль них, никуда не сворачивая, прямо на юг, и до всяких трамваев он, несомненно, дойдет до пригорода, которым и является необходимый ему город Дельфт.

Так и сделал он и, поблагодарив доброго водителя, как мог, отправился он по путям, видя слева, глубоко вдали светлую полоску восхода. Он чувствовал странную свежесть и бодрость, видимо, он немало проспал в автомобильной кабине и думал, что он странствующий бродячий школяр. Вспомнил он почему-то, как, изображая профессора, пытался он читать среди прочего и начала медиевистики. Было там – почему он вспомнил сейчас? – и про Иоанна Буридана, и о том, что осел его сдвинется все же с мертвой точки и вкусит сена земного, но дальше на этом не остановится, хотя и качнется назад – к другому снопу, и пойдет странствовать по свету, и на спине этого осла будет именно он восседать – осел в другом смысле.

Так он шел почти в темноте, почти не видя слегка сверкающих далеко под ним рельсов, и чувствовал себя попеременно то ослом, то трамваем, и казалось, что не будет конца пути вдоль возникающих и отходящих в сторону каналов, пока четырехлепестковый (на самом деле было видно три) силуэт мельницы не возник.

Тут он понял, что пришел в другой город, тот, который ему был нужен, – рассвет был уже со всех сторон. Можно было еще пройти некоторое время по путям, и он вдруг вспомнил приснившуюся сегодня ночью в кабине малинового трейлера фразу «Уйду в партийный монастырь». Кому она принадлежала? Еще он подумал сейчас, что во сне успел подумать, что вот человек партии – он его не видел или не разобрал во сне, – который в коммунистической своей отрешенности хочет уйти в монастырь, хотя, казалось бы, невозможно! – не в Польше же! – и сейчас представил, что сон и был навеян неявно национальностью водителя малинового трейлера. Но там, во сне, он успел еще подумать, что это он вдруг от отчаяния решил уйти в монастырь, хотя ясно, что никуда не уйдет, – и именно такая уверенность может привести его туда так же, как рельсы ведут его в город Дельфт.

Стоял он теперь на трамвайных путях, слыша слабый звон первого догонявшего его трамвая, и глядел сквозь строительные леса и ремонтные сетки на покрытое светлыми пятнами восхода солнца здание старинного вокзала. Наверное, город должен быть сзади, и он, повернувшись вокруг своей оси, направился в центр утреннего города.

Зачем она приехала сюда? – задаваться таким вопросом было бесполезно. Было ясно, понятно, что перемещение ее по миру с полной сумкой своих идей было поиском спонсоров, то есть отчасти хождением с пустою сумой, но, наверное, наверняка она хотела ощутить всю Землю как землю, познать ее.

Тут увидел он в узком просвете между отчетливо кирпичными домами и тенями голубоватую гофру незнакомых крыш, и вдруг понял, что это и есть само небо здесь.

14

Письмо ее из интернета было как никогда (или как всегда) кратким: «Жду в Мадриде. Все оплачу. I.». По-видимому, это был уже край, последний край Европы, рядом с бискайскими волнами. И он надеялся на окончание. Чего? Бега своего по земле вслед за ней? Вот он сейчас в Москве (или ему