Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Правда, особенного феминизма он не нашел, если не считать картины Пикассо «Mujer en azul», что он расшифровал как «Девушка в голубом», и картины неизвестного ему художника «Афина Паллада представляет музам на Парнасе десятую музу – философию» – он понимал, что все это вряд ли могло ее заинтересовать.

На этом этаже была огромная квадратная галерея с множеством боковых углублений-комнат, в которые он быстро входил, но не находил ее нигде. Вероятно, от бессонной ночи, усталости он стал терять ощущение связной реальности и вынужден был останавливаться, встряхивая головою, чтобы понимать, куда двигаться дальше. Накопившиеся образы вокруг начинали некоторое самостоятельное движение. Он понимал, что, видимо, надо покинуть круговую, вернее, замкнутую квадратом галерею, но не мог найти выход, то есть вход, через который он попал сюда. Понимая, что ее здесь уже нет, он все же искал ее – особенно в затемненных и прохладных углах отдельных пространств, где даже крутилось кино начала двадцатого века, кажется, одно было «Perro de Andaluz», что он связал с Бунюэлем. Но особенно его остановил другой киносвет, вернее полутьма, в которой мелькало что-то уж совсем раннее. Он решил, что этим залом закончит свое кружение здесь и обязательно найдет выход, чтобы бежать за ней на вокзал, – он не сомневался, что она всего-то в трехстах метрах от него через заполненную солнцем площадь, но остановился, вероятно, от предельной усталости. «Братья-Свет» – вдруг буквально прочел он имя первых кинорежиссеров, вернувшись к той своей лекции, когда говорил о световых подмножествах мира. Сюжет назывался, по-видимому, «Выходящие с фабрики». Вот начинается хроника – конец того, еще того века, и из отодвигающихся тяжелых ворот выходят быстрым, немного раздерганным шагом (эффект кинотехники, но хочется думать, что и люди тогда были быстрее, хотя в чем-то и суетливее), начинают выходить работницы и работники. Вот одна, первая, появляется в длинном, как и все, темном платье и пытается скрыться в поле зрения направо, взмахивая и размахивая руками весело и почти свободно, она на взмахе руки поправляет свою большую шляпку, – огромное темное поле своей шляпки. Другие – в две стороны растекаясь. Выезжает работник на велосипеде, виляя колесом, к нему под ногу бросается собака, он почти падает, и другой перебегает поле зрения, смеясь, устремляется за собакой. Вот они чинно, весело и благородно скрываются, пытаются скрыться из глаз в обе стороны, и когда ворота начинают заезжать слева направо, чтобы закрыться, кто-то последний, темный вбегает в ворота, и за ним успевает еще вбежать собака, прежде чем прервется зрение. Тут короткое кино закончилось, пора было уходить, даже бежать, но он стоял, словно приколотый мимолетным зонтиком из позапрошлого века, и тут кино началось вновь. Застрекотало опять бесшумно что-то, замелькал первый снежок кинобликов, и из открывающихся ворот фабрики опять появились они и она, веселым быстрым движением рук наразмашку, опять используя маятниковый взмах руки, чтобы поправить свою огромную по неизменной почти моде того времени шляпку, и вот она скрылась, но появились другие, уходившие вправо и влево, но большая часть в поле зрения влево, и он не мог прервать этот сеанс, – так ему казалось. Что если он прервет его до конца, то что-то важное прервется, и он не сможет ее догнать или даже понять. И вот сеанс заканчивался, и человек в темных штанах успел вбежать в закрывающиеся ворота, и за ним еще быстрей та собака. Он посмотрел на часы, которые предварительно обнажил, кино продолжалось 39 секунд. Но прежде чем он сдвинулся с места, облегченно вздохнув, сеанс начался вновь, и он уже не мог сдвинуться с места, почти завидуя работникам и работницам, которые так свободно двигались, ни от кого не завися. Вот и она появилась первой, была видна лишь нижняя часть лица, остальную часть кокетливо закрывала шляпка, которая была и зонтиком от солнца. Вот она ее изящно и молодо поправила, использовав молодую силу руки, которой взмахнула, выходя из темного неизвестного нутра фабрики, какой фабрики? – тогда кинофабрики еще не было, – и другой рукой, и все они, их было довольно много, только двое выехали на велосипедах, выходили привычным и повторяющимся потоком, отнимая живое время – он понимал это, но сделать ничего не мог – у живущих сейчас, у живущего у него сейчас. Он понял, что впал в некий ритм, который его баюкал и завораживал, и он даже начал немного раскачиваться, чувствуя, что через несколько киносеансов упадет, уже не считая эти короткие, но с каждым разом наполнявшиеся все большим смыслом периоды. Ему казалось, некоторых он уже узнает, что эти французские лица – его знакомые, особенно та, первая девушка, которую, чей облик, вернее, он знал почти наизусть, хотя видел только нижнюю часть юного, как ему казалось, лица. Вокруг звучала иногда испанская или иноземная речь, он к ней привык, она была частью струения света на экране стены зала музея. Вдруг он понял, что понимает, о чем говорят двое рядом с ним. Он не мог понять, как это произошло, и лишь через некоторый миг он понял, что говорят по-русски, и он оглянулся, закрыв глаза.

Молодой человек что-то по-русски объяснял своей спутнице, теперь он уже не вслушивался в смысл и просто двигался к ним, понимая. Что они его заставили повернуться затылком к тем повторяющимся образам, где, казалось, навсегда останется его лицо. Он вышел за ними в другой зал и остановился рядом с ними.

«Вы по-испански понимаете?» – спросил он. «Немного», – ответил соотечественник. «Что значит «Матэ эн трэс»?» – спросил он, вдруг, только в эту секунду поняв, что эти слова содержат по созвучию нечто много большее, чем намек на южноамериканское опьяняющее зелье. «Мат в три хода», – сказал вежливый голос.

Зазвонил кратко телефон, сообщая о ее сообщении – там значилось: «В Сарагосу. Билет в информац. бюро. Аточа». Значит, она, возможно, была еще на вокзале, он побежал через площадь – не снятый со спины рюкзак – в новом центре искусств – этого не требовали – уже обжигал спину горячим потом, – бросился вначале вниз, где были парковки машин в кирпичном раскаленном на солнце котловане, возможно, там был вход в долгожданный вокзал – он видел через многослойные стекла его пальмы – даже пунктирные струйки воды, невидимо непрерывно бьющие откуда-то, но вход не находил и побежал назад, описав дугу. Вбежал наконец в прохладу вокзала, но увидел, что совсем недавно скоростной поезд «Ave» ушел на Барселону, как раз через Сарагосу, так что наверняка она уехала именно с ним. Можно было не