Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

нами легенды, но в то же время мы видим в приведенных стихах лишь поэтически обобщенный образ Раевского (в соответствии с творческой установкой и стилем баллады), не содержащий какой-либо конкретики, за исключением одного факта: сыновья генерала были вместе с ним на полях сражений.

Кстати, именно такое определение использовал Пушкин, когда в 1829 году после смерти генерала была напечатана (без указания имени автора) «Некрология генерала от кавалерии Н. Н. Раевского»[587]. В своем кратком отклике на эту публикацию Пушкин, в частности, отметил:

«С удивлением заметили мы непонятное упущение со стороны неизвестного некролога: он не упомянул о двух отроках, приведенных отцом на поля сражений в кровавом 1812-м году!..» (ХI, 84; курсив наш. – В. Е.)

Замечание Пушкина также представляется неоднозначным. Признавал ли он публикацию в «Северной почте» достоверной? Или, игнорируя ее, имел в виду лишь сам факт присутствия сыновей генерала в действующей армии? На наш взгляд, более вероятно последнее предположение.

В пользу него говорит то, как разрешил поэт в черновых строфах (уже цитированных нами выше) главы шестой «Евгения Онегина», не вошедших в окончательную редакцию этой главы, острое противоречие между боевым долгом другого генерала, участника Отечественной войны 1812 года, и его отцовской привязанностью к сыну:

(Но если Жница роковая

Окровавленная, слепая,

В огне, в дыму – в глазах отца

Сразит залетного птенца!)

О страх! о горькое мгновенье

О Ст<роганов> когда твой сын

Упал сражен, и ты один.

[Забыл ты] [Славу] <и> сраженье

И предал славе ты чужой

Успех ободренный тобой (VI, 412).

В. В. Набоков прокомментировал эту строфу следующим образом: «Граф Павел Строганов, командовавший дивизией при Кране близ Лана во Франции 7 марта 1814 года (по н. ст.), покинул поле битвы, узнав, что его девятнадцатилетний сын Александр обезглавлен пушечным ядром»[588].

В результате лавры победителя достались М. С. Воронцову, принявшему командование у Строганова.

В предыдущей строфе та же мысль выражена, быть может, еще более резко:

В сраженье [смелым] быть похвально

Но кто не смел в наш храбрый век —

Всё дерзко бьется, лжет нахально

Герой, будь прежде человек… (VI, 411).

Таким образом, сочувственное внимание Пушкина в приведенной строфе обращено на поступок графа Строганова, который, оставив поле боя, бросился к убитому сыну, а не восклицал перед строем: «Вперед, ребята!» – как, видимо, следовало бы ему поступить, по представлениям сочинителей из «Северной почты»…

Но вернемся к записям Батюшкова. Воспоминание о памятной беседе с Раевским он завершил рассказом о ранении Раевского в бою под Лейпцигом. Спокойствие и мужество генерала в эти тяжелые минуты, описанные очевидцем, заслуживают нашего внимания и напрямую относятся к нашей теме:

«Пуля раздробила кость грудную, но выпала сама собою. Мы суетились, как обыкновенно водится при таких случаях. Кровь меня пугала, ибо место было весьма важно; я сказал это на ухо хирургу. ”Ничего, ничего, – отвечал Раевский, который, несмотря на свою глухоту, вслушался в разговор наш, и потом, оборотясь ко мне, – чего бояться, господин поэт“ (он так называл меня в шутку, когда был весел):

Je n’ai plus rien du sang qui m’a donne la vie.

Il a dans les combats coule pour la patrie[589].

И это он сказал с необыкновенной живостью. Издранная его рубашка, ручьи крови, лекарь, перевязывающий рану, офицеры, которые суетились вокруг тяжко раненого генерала, лучшего, может быть, из всей армии, беспрестанная пальба и дым орудий, важность минуты, одним словом – все обстоятельства придавали интерес этим стихам»[590].

Этот подлинный боевой эпизод Батюшков противопоставил газетным выдумкам своего времени:

«Вот анекдот[591]. Он стоит тяжелой прозы ”Северной почты“: ”Ребята вперед“ и проч. За истину его я ручаюсь. Я был свидетелем, Давыдов, Медем и лекарь Витгенштейновой главной квартиры. Он тем более важен сей анекдот, что про Раевского набрать немного. Он молчалив, скромен отчасти, скрыт, недоверчив, знает людей, не уважаем ими»[592].

Итак, воспоминание Батюшкова о Раевском начинается с негативной оценки публикации в «Северной почте» и заканчивается тем же: она представляется ему наиболее ярким проявлением газетной лжи об Отечественной войне, в боях которой он сам участвовал как «простой ратник».

4

Последующие исторические сочинения о войне 1812 года относятся уже к ХХ веку. К столетней годовщине войны вышло юбилейное издание в семи томах «Отечественная война и русское общество», где не обойдено вниманием и интересующее нас сражение:

«…получив в день битвы у Салтановки 11(23) июля приказ Багратиона атаковать неприятеля и постараться ворваться в Могилев, Раевский двинул весь свой корпус вперед. Однако атаки Паскевича в обход правого фланга французов у Фатовой и самого Раевского – против их левого крыла у Салтановки были отбиты. Трудные условия местности, лишая возможности воспользоваться содействием кавалерии, заставили Раевского прекратить атаки и с разрешения Багратиона отвести войска к Дашковке»[593].

Здесь, как видим, какие-либо упоминания о сыновьях Раевского отсутствуют. Однако примерно в то же время вышел календарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года, составленный Н. П. Поликарповым, где были обстоятельно описаны события каждого дня войны с указанием участвовавших воинских подразделений, количества погибших, с перечислением особо отличившихся.

В описании боя, в целом повторяющем его описание в юбилейном издании, о «подвиге» Раевского также нет речи, но в перечне лиц запасного батальона 5-го егерского полка, особо отличившихся 11(23) июля, упоминаются сыновья Раевского:

«…прапорщик Раевский – ”находился всегда впереди стрелков, а во время атаки на штыках стремился впереди колонны; он первый бросился в середину неприятеля и последний отступил назад“; портупей-юнкера Венедиктов и Раевский – ”находясь в стрелках, с отличным мужеством действовали на неприятеля, чем подавали пример и подчиненным; из коих первый ранен картечью“»[594].

В качестве источника сведений указаны материалы так называемого «Лефортовского архива» (Московского отделения общего архива Главного штаба).

Из приведенной календарной записи видно, что младший Раевский («портупей-юнкер», находившийся в «стрелках») не был среди атакующих салтановский мост «на штыках», но из этой записи следует, что он, как и его старший брат («прапорщик Раевский»), принимал в боевых действиях описываемого дня непосредственное участие.

Не случайно, наверное, и в книге Богдановича 1859 года, уже цитированной нами ранее и признаваемой к моменту выхода календаря-ежедневника «наиболее распространенным» и «наиболее доступным» сочинением о войне 1812 года[595], среди участников атак на салтановском мосту упоминается лишь старший сын Раевского. Значит,