Свой остров - Ааду Хинт

Однажды Наадж прибегает домой и говорит, что какой-то пограничник странно посмотрел на нее.

— Как странно? — спрашивает Лаас.

— Ну так, дурно.

— Ну и что, разве это пристанет к тебе?

— Ах, брось ты умничать.

В другой раз она говорит, что тот же самый пограничник поздоровался с ней и она ответила ему. Но в этом нет ничего такого, было бы неловко проходить молчком мимо.

— Ведь правда, Лаас, иначе я покажу, что боюсь его.

— Конечно, только я не понимаю, чего ты кадило раздуваешь...

Они ссорятся. Где дым, там и огонь... вспоминаются Лаасу слова матери. Он, правда, не говорит этого, однако на языке так и вертится.

Лаасу порой вспоминается Хилья. Иногда, когда он работает, она неожиданно входит к нему в комнату и направляется к столу.

...какая тишина... и все же изредка кто-то словно бы извлекает из виолончели мягкие звуки, это дух...

Лаас сидит опьяненный, и, когда Наадж входит в комнату, он смотрит на свою молодую жену, будто на чужого человека. Когда он приходит в себя, ему бывает вдвойне больно. Хоть и не наяву, но он мысленно уже разрушает свою молодую семью.

А когда вдобавок к этому в штормовые ночи Лаас слышит еще, как Антон на море зовет на помощь, он готов променять свой идиллический рай на жуткое морское дно.

Оба они жаждут совершенной, гармоничной жизни, и никто из них не способен на это. Работа у Лааса не движется, он вялый, и в ночных излишествах мозг его как бы опустошается. Избегает иметь детей, боится этого. Лаас и Наадж становятся нетерпимы друг к другу. В странный заколдованный круг замкнулась их жизнь в этом простом, чудесном домике, принадлежащем благоразумной девушке-служанке. Вместо шести часов утра они умудряются просыпаться лишь в девять, но и тогда весь день проходит в потягиваниях и зеваниях. Ссоры между ними учащаются. Лаас видит лишь недостатки жены, но, когда однажды он по привычке прилег после обеда, Наадж недовольно ворчит, что он развалился, как наевшийся боров.

Лаас огорчен, что за столь короткое время они успели со своими «комплиментами» зайти так далеко, но тут же ему вспоминается, что в одном из писем к Наадж он и сам называл себя свиньей. Тогда он действительно заслуживал того, однако «боров» в устах Наадж явился ударом, который он считает сейчас обидным. Или все же...

Однажды, когда Лаас снова был занят мечтами о Хилье, он заметил, что нацарапал на бумаге: «У меня нет любви, нет верной любви». И тут же он обращает внимание, что у него нет и кольца на руке, еще с утра оно лежит на подоконнике. Он поспешил к Наадж и тайком оглядел ее руки. Благодарение богу, у Наадж все в порядке! Лаас возвращается и надевает свое кольцо на палец.

К ним заявляются гости. Юрин брат Эндель, который вопреки запретам и крепким словечкам отца-сквернослова Яана Ванатоа, все же остался служить сверхсрочно капралом, и Аксель Лао. Эндель пришел в гражданском — столь низким званием и должностью «шкуры» хвастаться было нечего, — это был высокий стройный молодой человек, на которого с тоской засматривалась не одна девица. Лаас в Таллине однажды сам привел Энделя Ванатоа на квартиру Акселя, и, кажется, несмотря на разное образование, они нашли общий язык. И вот в это воскресенье, часов в двенадцать, они очутились тут, вспотевшие, запыхавшиеся. Отложив велосипеды, они в один голос принимаются расхваливать, как тут прекрасно.

Наадж вынуждена заняться хозяйством, Лаас вместе с гостями отплывает на остров. Посещают маяк, болтают со смотрителем. По возвращении нигде Наадж не находят. Неужто обиделась из-за того, что не смогла поехать с ними? Наконец видят, что Наадж идет из в деревни с молоком. Оказывается, старой хозяйки не было дома, а к киселю обязательно надо подать молока.

Сегодня Наадж кажется особенно смешливой, и, хотя обед затягивается, она все же с ним справляется. Лаас рад, что, по крайней мере, гости не увидят, как плохо порой ведется у него домашнее хозяйство. После обеда идут в сад. Поспела малина, хозяева разрешили им лакомиться, и они предлагают попробовать также гостям. Лаас и Аксель идут впереди, Эндель и Наадж следом. На сердце у Лааса чуточку щемит — Эндель выше его ростом, и уже на свадьбе он обратил внимание, что Наадж слишком много танцевала с Энделем, да и тот тоже сказал, что Лаас отхватил себе красивую жену. Все время, пока они лакомились малиной, это сверлит сознание Лааса, и, когда Эндель почувствовал жажду и Наадж повела его к колодцу, через некоторое время и Лаасу захотелось пить.

Эндель уже вытащил из колодца воду, и они оба прильнули к ведру. Головы их рядом, и Лаас, появившись из-за яблони, видит, как Эндель в шутку обнимает его жену и привлекает к себе.

— Не надо, — говорит Наадж, — это плохо.

— Ну что тут плохого, — доносятся слова Энделя.

— Что такого — вот увидишь, Лаас опять будет сердиться на меня.

Лаас уходит и пытается быть по-прежнему дружелюбным и веселым. Сцена слишком наивная, чтобы показать, что она задела его. Эндель, деверь сестры, — любимец семьи... Но в Лааса уже вселились чертики, и, когда Эндель и Аксель уезжают и они с Наадж вдвоем принимаются насаживать червей, он спрашивает:

— Я очень тебе мешаю?..

— Почему мешаешь?

— Ну, когда Эндель пытается тебя обнять, я замечаю, что тебе неловко.

Наадж мгновение смотрит на него, затем ей все вроде бы становится ясно, она отворачивается к ящику с крючками и говорит:

— Послушай, не будь смешным.

У Лааса начинает клокотать злость.

— Сам знаю, какой я, но я хочу знать, кем я довожусь тебе!

— А что я должна была ему сказать, иначе бы я от него не отвязалась. Твой родственник, что я могу.

— Да, можешь — почему он пришел тебя лапать!

— Откуда я знаю. Я пила из ведра и...

— Разве Паралепп стал бы лапать Карин, если бы она сама втайне не желала этого. А у тебя одна лишь забота: «вдруг Лаас рассердится», да, а то бы можно было все.

— Послушай, я же не