Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

подданным алеппского эмира, ибо тоже был тарситом (он был имамом главной мечети Тарса); впрочем, и соседняя с Тарсом Адана также подчинилась Сайф ад-Дауле. Как видим, до совпадения данных ал-Масуди и «De cerimoniis», о котором с такой уверенностью говорит О. Крестен, далеко.

Если пойти немного дальше и рассмотреть все даты, содержащиеся в заголовках cod. Lipsiensis, но отсутствующие в самом тексте (случаи, когда одинаковые даты есть и в тексте, и в заголовках, не могут интересовать нас, так как даже позднейший редактор, составляя или редактируя заголовки, мог заимствовать их из текста), то окажется, что их всего две: помимо занимающего нас IV индикта, это VII индикт в заголовке главы II, 45 о неудачном походе на Крит при Константине VII. И тут выясняется одно знаменательное, на наш взгляд, обстоятельство: уязвима не только первая, но и вторая дата. В самом деле, критский поход под командованием патрикия Константина Гонгилы, окончившийся практически полным истреблением византийского войска, как правило, относят к 949 г., но эта господствующая точка зрения покоится исключительно на данных заголовка в De cerim. II, 45 (Krug, 1810, s. 292-293; Rambaud, 1870, p. 429; Васильев A. A., 1904, c. 279; и мн. др.). Насколько нам известно, только в хронологическом справочнике Э. Муральта критская катастрофа помещена под 956 г. — впрочем, без каких бы то ни было пояснений (Muralt, 1855, р. 528); к этой датировке склонялся и Г. Шлюмберже (Schlumberger, 1890, р. 38-44). Между тем, хотя ни у Скилицы, ни у Льва Диакона точной даты критского похода Гонгилы, действительно, нет, нельзя не заметить, что в сочинениях обоих этих авторов имеются кое-какие датирующие указания, которые противоречат 949 г.

Лев Диакон пишет, что повторная экспедиция на Крит в 960—961 гг. под предводительством Никифора Фоки была вызвана непрерывными грабежами побережья империи со стороны критских арабов, вдохновленных «несчастием, только что (выделено нами. — А. Н.) постигшим ромеев» (εξ ҅υπογυίου τοις ҅Ρωμαίοις συμβεβηκότι ατυχήματι: Leo Diac. 1,2, p. 6.13-14; Лев Диак., с. 8). Мог ли автор, все сочинение которого в целом обнимает временной промежуток в два десятка лет, выразиться так о событии, отстоявшем от описываемого момента более, чем на десятилетие? Вряд ли (к такому же выводу приходят и комментаторы последнего издания Льва Диакона: Сюзюмов — Иванов, 1988, с. 168, примеч. 24). В хронике Иоанна Скилицы рассказ о поражении Гонгилы помещен в следующем контексте. Поставление 3 апреля 956 г. на патриаршество Полиевкта (956—970) и связанные с этим события (Scyl., р. 244.89-15); смена порочного первосвященника и в римской церкви: папа Иоанн XII (избран в 955 г.) смещен императором Оттоном I (в 963 г.) (ibid., р. 245.16-20); церковные события первого года патриаршества Полиевкта (ibid., р. 245.21-32); взятие Никифором Фокой арабской крепости Хадат (без даты; Хадат завоеван в июне 954 г.) (ibid., р. 245.33-35); далее цитируем: «Василевс, желая внушить страх также и (выделено нами. — А. Н.) критским сарацинам, непрерывно воюющим и разоряющим побережье Ромейской державы» (҅о δε βασιλευς βουλόμενος και τους εν τη Κρήτη Σαρακηνους ... εκφοβησαι), собирает войско и поручает его патрикию Гонгиле, но экспедиция оказывается неудачной (ibid., р. 245.35-246.52); заговор Романа II против отца, который и погибает от яда 9 ноября 959 г. (ibid., р. 246.53-247.83). Как видим, поход на Крит помещен Скилицей среди событий последних лет царствования Константина VII; более того, историк выражается так, будто сама идея критской экспедиции возникла у императора под впечатлением военных успехов против арабов Никифора Фоки. В результате трудно избежать напрашивающегося вывода, что в источнике, которым здесь, как полагают, в равной мере пользовались и Лев Диакон, и Скилица (Каждан, 1961, с. 106-128), поражение Гонгилы было приурочено ко второй половине 50-х гг., а вовсе не к 949 г.

Следовательно, безусловно полагаться на данные о VII индикте в заголовке De cerim. II, 45 нельзя, что усугубляет и сомнения относительно IV индикта в заголовке главы II, 15. Но одних сомнений недостаточно; надо еще проверить, в какой мере описание арабских посольств в обряднике Константина согласуется с тем, что известно об арабо-византийских отношениях ок. 957 г.

Вторая половина 50-х гг. X в. ознаменована целым рядом мирных соглашений Византии с арабскими правителями. На это время приходится мир с северноафриканским халифом Кайрувана, который, согласно «Продолжению Феофана», был облегчен удачными действиями Мариана Аргира в Южной Италии и Сицилии (в 956 г.: Eickhoff, 1966, s. 329). По сведениям того же источника, примеру Фатимидов немедленно последовали эмиры Египта и Персии, причем отношениям с последним император придавал столь большое значение, что даже отправил к нему заложников (Theoph. Cont., р. 455.13-20; Продолж. Феоф., с. 188). Неясно, можно ли вполне доверять «Продолжению Феофана», когда оно сообщает именно о мирном договоре между Константинополем и Кайруваном, но во всяком случае переговоры о нем действительно велись, так как в 346 г. хиджры (4 апреля 957 — 24 марта 958 г.), по арабским источникам, при дворе халифа ал-Муизза действительно побывало греческое посольство (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 155; Stem, 1950, р. 239-258). Следовательно, если принимать логику «Продолжения Феофана», примерно этим же временем можно датировать и мирные переговоры с Египтом и Персией. Что за персидский эмир имеется в виду и почему поддержание дружеских отношений с ним ок. 957 г. было столь важно для Византии? Ведь, по сути дела, империя не могла иметь с ним даже сколько-нибудь протяженной общей границы, потому что как месопотамская, так и сирийская (последняя с момента смерти ал-Ихшида) пограничные области находились в руках заклятого врага греков Сайф ад-Даулы (Васильев А. А., 1904, прилож., с. 41). Найти ответ на этот вопрос будет несложно, если учесть, что с 945 г. Аббасиды оказались под опекой западноиранских эмиров из династии Буидов (Босворт, 1971, с. 139; Toynbee, 1973, р. 377). Дружба с эмиром Кирмана и Хузистана Муиззом ад-Даулой Ахмадом, основателем багдадской ветви Буидов, означала взаимопонимание с номинальным владыкой мусульманского Востока. В лице персидского эмира-шиита византийская дипломатия могла не без основания (как показала роковая для Хамданидов борьба с сыном Ахмада в 70-е гг.) искать союзника против воинственного Сайф ад-Даулы, коль скоро мир с этим последним оказался, как мы увидим ниже, неосуществимым. К. Цукерман упрекает нас в том, что мы «превратили тарситов в послов иракских (? — А. Н.) Буидов, которые, к тому же, не контролировали Тарса» (Zuckermann, в печати). Но Буиды контролировали Багдад, а тарситы — факт налицо — были послами багдадского халифа. И вообще багдадские послы, как правило,