Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

реакция, возник так называемый пиетизм, отстаивавший в религиозном опыте право на тихое личное дерзание, а потом явилась немецкая классическая философия вкупе с прогрессом гуманитарных наук. И вот на этой почве, с подачи сначала Фридриха Шлейермахера, а потом Фердинанда Баура, возникло то, что принято называть «либеральной теологией» — соединение тронутой скептицизмом веры, с почетом сосланной в индивидуально-психологические сферы, и все более пристальной филологической критики сакральных текстов.

Гарнак, умерший в 1930 году, все-таки остался человеком XIX столетия, и пафос его чем-то похож на восторги многих пропагандистов естественно-научных чудес годов так 1880-х: наука все объяснила, суеверия — пережиток прошлого, просвещенное человечество устроило свою жизнь на без пяти минут идеальный лад, истинные христиане, забыв темные заблуждения прошлого, кротко и разумно существуют под доброжелательным присмотром германского императора. Скептики есть, да и безбожников все больше, но дайте срок, может, наша возвышенная наука все им разъяснит.

Однако дальше случился ХХ век, и первоначальная утопия либеральной теологии оказалась одной из тех иллюзий относительно человеческой природы, которые развеялись в два счета. Скепсис — он-то, конечно, остался, более того, сейчас нет ничего необычного в зрелище ученого-атеиста, который препарирует с благодушной вежливостью тексты и уртексты Нового Завета. А вот большая протестантская теология, богословие Карла Барта, пошла после Первой мировой совсем в другую сторону. Не к теплохладным упражнениям по реконструкции первохристианского сознания, а скорее к правоверию Лютера и Кальвина — но только заново, с отчаянием и с надеждой, прочувствованными на фоне цивилизационных травм, которые XVI столетию и не снились.

1898. Абрахам Кёйпер: Реформация и модернизм

Почему искусство и архитектура ХХ века без отзвуков кальвинизма были бы другими

Я не был слишком дерзок, когда назвал кальвинизм не церковной, не теологической, не сектантской концепцией, а одной из основных фаз в общем развитии человечества, да еще самой молодой, чье высокое призвание должно влиять на дальнейший ход человеческой истории.

Абрахам Кёйпер. Лекции по кальвинизму[162]

Абрахам Кёйпер. Нидерландский публицист, церковный и политический деятель конца XIX — начала XX века. Лидер Антиреволюционной партии — одной из первых европейских христианско-демократических партий нового типа. Считал, что европейское Просвещение привело человечество к всеобъемлющему моральному кризису, выход из которого возможен только в рамках христианского мировоззрения — точнее, его самой совершенной формы, кальвинизма.

Ровно сто лет тому назад художник, взявший себе имя Тео ван Дусбург, основал в славном своим протестантским университетом нидерландском городе Лейден художественную группу под названием «De Stijl» («Стиль»). Группа эта иногда кажется менее влиятельной, чем почти одновременный немецкий Bauhaus, но для понимания масштаба достаточно только сказать, что одним из ее участников был Пит Мондриан. Это было вполне континентальной значимости объединение, на исходе Первой мировой старавшееся претворить ощущение того, что привычной старой Европы больше нет, в новый художественный язык. Где сплошная геометрия, где формы и цвета редуцированы до математически ясных и четких явлений.

И тот же самый Мондриан (пусть ушедший потом в теософство), и другие участники «De Stijl» происходили из самой что ни на есть консервативной среды голландских кальвинистов. Это могло бы показаться совершенно случайными биографическими обстоятельствами, если бы только не отчетливое согласие того, что они делали, с вполне красноречиво изложенным духом реформатского учения.

В созревшей модернистской эстетике — той, где пресловутые «жасминовые тирсы наших мэнад» уже окончательно примахались[163], той, из которой символизм уже выветрился, той, что расцвела функционализмом, беспредметностью, конструктивизмом, минимализмом и так далее — как-то не принято обычно искать основательные религиозные корни. Во всяком случае, питаемые почвой какого-нибудь старого традиционного европейского исповедания. Да, есть известный набор слов о том, что супрематизм вырос на русской иконописи; но неприлично локальное представление об иконе как непременно рдяном примитиве совершенно никак не вяжется с тем художественным сознанием, которое в рамках восточного христианства на самом деле существовало когда-то — пусть и не в 1910-е годы. Да, есть церкви-манифесты Фрэнка Ллойда Райта и Ле Корбюзье; но в том-то и дело, что это были поиски нового сакрального языка извне и на ощупь: вот как-то так, пожалуй, я все эти ваши духовные вещи представляю, а вы уж по этой одежке протягивайте ножки.

Про наш авангард в целом тоже порой говорят с религиозными коннотациями — и опять же в вероисповедное прошлое эти разговоры уходят не слишком глубоко: ну богоискательство, ну соборность, ну космизм, ну мистический анархизм; дальше литературных салонов хорошо если 1840-х, а не 1900-х тут не заберешься. Можно, конечно, пофантазировать на досуге, что в иной реальности это мог быть другой авангард, где Мельников проектировал бы не ДК, а смелые православные церкви, а обновленцы выглядели бы не чекистской игрушкой, а закономерным всплеском живого религиозного сознания. Но в реальности уж такой, какая есть, это была хоть и вселенского замаха, но глубоко внеконфессиональная утопичность, взращенная десятилетними стараниями левой общественной мысли.

Вот вам, однако, патентованный представитель правой мысли. Хоть и по необходимости умеренной. Абрахам Кёйпер, важный деятель Антиреволюционной партии, богослов, пастор, первый министр Королевства Нидерландов в 1901–1905 годах. И автор, очевидно, самого решительного сочинения в поддержку вселенской актуальности реформатского учения из тех, что появились на рубеже столетий, — «Лекций по кальвинизму», которые были прочитаны в Принстонском университете в 1898 году.

Кальвинизм, говорит Кёйпер, расширился до системы воззрений на мир. И более того, только эта система способна обеспечивать человечеству истинный моральный и материальный прогресс. Кальвинизм — вдохновитель наук («в кальвинизме кроется тяга, склонность, стремление к научному исследованию»). Он же оберегает свободы: «Как бы ни изменялась форма, старый кальвинистский замысел по-прежнему сводится к тому, чтобы обеспечить народу во всех его классах и группах, кругах и сферах, во всех корпорациях и независимых институтах возможность законно и организованно влиять на принятие законов и на