Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

по всем социологическим данным, самой религиозной страной развитого мира, президентов которой (за двумя исключениями — католика Кеннеди и католика Байдена) поставляют разнообразные протестантские деноминации. И где даже большие внешнеполитические ориентиры нет-нет да и имеют религиозную окраску — причем порожденную не внешней историософией, которая иногда напластовывалась на сознании христианских наций Старого Света, а именно что вот этой борьбой за основы. Энтузиазм сменяющихся вашингтонских администраций в отношении государства Израиль, например, воспринимается как-то иначе, если вспомнить волну именно конфессиональных восторгов конца 1940-х годов. Веками никто, даже и Стюарт в 1910-м, толком не мог представить, как же это сбудутся ветхозаветные прорицания о том, что рассеянные сыны Израилевы вновь соберутся на Сионе, — и вот, получите, скептики, мнящие, что пророков нужно понимать в лучшем случае иносказательно.

Структура общественного запроса на появление совсем уж карикатурных фриков от фундаментализма в Штатах, конечно, совершенно иная, чем в других странах, но все же этот запрос есть. А потому по-прежнему есть и одиночки, и целые сообщества, воинственно оберегающие то, что им представляется фундаментальными библейскими истинами — вплоть до геоцентризма и сотворения мира за шесть астрономических дней несколько тысяч лет тому назад. Что ж, люди при деле, а дела много: поди придумай новое изящное объяснение тому, как именно в таком случае появились окаменелости и та самая черная жижа, которая обогатила Лаймана Стюарта.

1925. Натан Сёдерблум: основания экуменизма

Почему протестанты, знавшие толк в разделениях, в ХХ веке возглавили движение за всеобщее единство

Мы должны вести сражение за мир, бороться против раскола, против безумных действий, вызванных страхом, против жестокости мамоны, против ненависти и несправедливости.

Натан Сёдерблум. Из нобелевской речи, 1930

Натан Сёдерблум. Шведский богослов и историк религии, член шведской Академии наук, с 1914-го до своей смерти в 1931 году архиепископ Уппсальский. Автор классических для религиоведения ХХ века научных работ, изучавший с позиций феноменологического анализа природу религии на материале древневосточных и первобытных верований. Один из главных идеологов и инициаторов глобального межхристианского диалога. Свой девиз формулировал как «доктрина разъединяет, служение объединяет».

Лютера и Кальвина уже и на свете не было, когда появилась — и надолго, очень надолго стала бестселлером торговцев лубочными картинками — эта карикатура. Какой-то вопиюще немыслимый по тому времени саммит религиозных лидеров: в некоей церкви, на фоне алтаря, сошлись Лютер, Кальвин и папа римский. Сошлись если и для благоуветливых речей, то что-то у них совсем не заладилось. И гололицый Лютер вцепился в Кальвинову бороду, и Кальвин замахивается Библией, и напуганный папа, стоя между ними, то ли хватается за голову, то ли затыкает уши.

Нет, конечно, исторические Мартин Лютер и Жан Кальвин никогда не дрались — и даже не написали друг другу ничего оскорбительного. Но то, что почти сразу после 1517 года реформаторы начали уж очень буквально реализовывать апостольские слова «надлежит быть и разномыслиям между вами» (1 Кор. 11:19), — это факт.

Филипп, ландграф Гессенский, о котором выше уже было сказано, еще в 1520-е пытался из прагматических соображений выступать примерно как наш Аввакум, взывавший к стремительно размежевывавшимся соратникам: «Пропадете как черви капустные!»[173] Но уже тогда, в 1529-м, первое серьезное разделение — спор между Лютером и Цвингли по вопросу о присутствии Христа в Евхаристии — уврачевать не удалось. В разных краях, разных обществах и разных головах незамутненная истина христианского учения виделась по-разному. В Швейцарии процвело сначала цвинглианство, а потом и кальвинизм, захвативший изрядную часть протестантской Европы и разошедшийся с лютеранством без надежды на примирение. В Германии еще при Лютере полыхнул анабаптизм, потом возникли секты меннонитов и гернгутеров, а много позже и в среде самого лютеранства стали возникать обособленные течения; в вольной Голландии на кальвинистской почве произросли и отрицавшие Троицу социниане, и благодушные арминиане. Утвердившийся в Шотландии в форме пресвитерианства кальвинизм долго соблазнял паству пытавшейся держаться «среднего пути» Церкви Англии — и против нее восстали пуритане. Когда последних перестали преследовать, в Англии сложилось то спокойное многообразие направлений и сект — вспомним хотя бы квакеров, методистов и анабаптистов, возродившихся уже без приставки «ана−» как просто баптисты, — о котором Вольтер сказал: «Мир с тридцатью религиями лучше, чем война и отсутствие всякой веры»[174]. И это еще если ничего не говорить об Америке, где выходцы из чуть ли не всех протестантских церквей, деноминаций и сект, организовываясь, ссорясь, пророчествуя, замыкаясь, разделяясь и сливаясь, произвели совсем уж калейдоскопическую пестроту христианских сообществ, старых и новых.

И ведь почти никто не пропал, никаких капустных червей. Но представим себе, какими они были, скажем, в начале ХХ века: чопорный англиканский епископ из «высокой церкви», которому с его парчовыми ризами только разве латыни не хватает для того, чтобы выглядеть католическим прелатом, и затерянный в горной глуши меннонит, у которого церковь уж точно не в бревнах, а в ребрах. Старейшина из американской деревни, где исступленно ждут второго пришествия и даже на керосинки смотрят с подозрением, и просвещенный берлинский пастор, знай нахваливающий Реформацию как воодушевительницу прогресса. Положим, вряд ли они стали бы вцепляться друг другу в бороды или огревать друг друга томами Писания; но, с другой стороны, о чем им говорить, разве не дальше они друг от друга, чем православные и католики?

И все же они стали разговаривать. Еще в 1910-м, например, тысяча с лишним представителей протестантских исповеданий съехалась в Эдинбург на Всемирную миссионерскую конференцию, но основная повестка дня у них была все-таки еще деловито-старорежимная: как нам, поправляя на благочестивых своих раменах бремя белого человека, эффективно просветить дикарей, сидящих во тьме и тени смертной. Они бы, наверное, и продолжили потихоньку с теми же настроениями. Но тут началась война.

Среди тех христианских лидеров, которые во время Первой мировой регулярно выступали с миротворческими декларациями, был