Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Ни слезливостью, ни сантиментом не унизила эту роль Клавдия Еланская. Поэтому, наверно, ее Катюша осталась в моей памяти скульптурным изваянием с чистыми тонкими контурами.

Я видел Клавдию Николаевну и в комедийной роли, в «Трактирщице» Гольдони, где она играла Мирандолину. Мне казалось, что это не совсем ее сфера, и я не отнес бы эту роль к особенным удачам. И, уж во всяком случае, мне и сравнить ее не хотелось с блистательной и нежной Элиной в «У врат царства».

Я восторгался искусством художественников, часто не всегда отдавая себе отчет в том, как они достигают такой чистоты и жизненности. Но вот, глядя на Еланскую, я мог бы точно определить, откуда у них эта неподдельность. Глядя на нее, я думал, что это мастерство рождается здесь, сию минуту, что актеры выходят на сцену жить, а не мастерить. Высокая техника тоже, конечно, поражает. Но техника — это дело упорства и терпения. А вот эти необыкновенные интонации — они могут родиться только от взаимодействия с партнером, от его глаз, движений, слов. Такие интонации рождаются однажды и, может быть, не повторятся никогда. Они не подвластны никакой технике. Вернее — только технике. Это именно то драгоценное, во имя чего существует искусство.

А. К. Тарасова

Как неожиданны бывают переломы. Первый раз я видел Тарасову в «Страхе». Это было на уровне хорошей, честной игры — я говорю о своем впечатлении. Но вот на репетиционной доске появилась Негина в «Талантах и поклонниках».

К сожалению, я не мог бывать на домашних репетициях у Станиславского, но с выходом на сцену я жадно следил за репетициями этого спектакля и с новым поднятием занавеса видел новую Тарасову. Впитав в себя, она излучала теперь то, что было дано ей Станиславским, который сумел растормошить природу ее русского женского сердца.

Ее первый выход — застывшая динамика. Ее хотелось сравнить с натянутой звенящей струной, которая стонет гордо и мужественно. И вообще, как чудесно она воспроизводила все то, что является выражением русского сердца.

Тарасова умела выводить своих героинь из трудных жизненных ситуаций с тихой гордостью, они умели у нее достойно вырваться из цепей.

Роли Негиной, Тугиной, Кручининой словно специально созданы для нее. Актриса находила такие внутренние нюансы, которые делали их разными, общими и чрезвычайно национально выразительными. Порабощенные, зависимые социально и лично — они оставались прекрасными своей гордостью, человеческим достоинством и стремлением к свободе.

Если я сейчас поставлю вопрос, передается ли тонкость внутреннего артистического рисунка только акварелью? Как ответить на него, говоря о Тарасовой? И в таком случае мне хочется сказать: это — кружево, написанное маслом, и в то же время — сталь, написанная акварелью.

Однажды Владимир Иванович, глядя на Тарасову — Анну Каренину, слыша ее фразу: «Няня, что же мне делать?» — смахнул с глаз слезу.

— Это праздник,— сказал он,— великий праздник артиста. Можно выступать тысячу раз, но один раз так произнести фразу, что за ней прочитается и прочувствуется глубочайший внутренний монолог.

У Тарасовой эти праздники нередки.

Я наблюдал Аллу Константиновну не только в артистической жизни, а видел ее простой, повседневный аскетический жизненный уклад. С моей точки зрения, это мужество — так ограничивать себя во всем, неустанно тренироваться, чтобы сохранять тонкую талию для еще одного образа. А если это не мужество, если это обычность, то почему же так мало актрис подвергают себя такой дисциплинарной творческой норме во имя искусства, во имя профессионального достоинства.

У нас с актрисами не заключают контрактов, в которых есть графа «вес». Тарасова аскет по собственной инициативе. Так бывает только тогда, когда театр — цель и смысл жизни.

У Тарасовой не угасающий жизненный темперамент. Долгое время она сочетала и совмещала в себе государственного деятеля и первую актрису не только Художественного театра, но и всего Союза. И тому и другому делу она расточительно отдавала свои силы, энергию. Я бы сказал, сознательно шла на это расточительство. Но она считала, что не принадлежит себе.

Прямолинейность — это ее отличительная черта. Вот почему Анна Каренина на сцене Художественного театра была такой непосредственно чистой и честной перед людьми и перед собой.

Есть период жизни, особенно у актрис, когда воплощение образа требует известной возрастной и внешней выразительности. На театральном языке это называется переход на новое амплуа.

Я не знаю, мне кажется, что Алла Константиновна переживает сейчас то, что переживает с возрастом каждая героиня. У нее мощные душевные силы, энергия, динамичность и достаточно мужества. Надо только немного позаботиться о ней.

Как обидно, что наша драматургическая бедность, а может быть, и неповоротливость нашего театра не дают открыть хранилища, в которых таятся драгоценные богатства этой актрисы, да и только ли этом.,.

Но я уверен, что Алла Константиновна преодолеет и этот трудный переход — талант ее в трепетном ожидании.

П. В. Массальский

Когда я думаю о Павле Владимировиче Массальском, с которым — правда же, это так — сдружила нас театральная служба, и убеждения, и общие взгляды на искусства нашего театра, мне бывает безмерно обидно, что наше театральное устройство, наша лаборатория такова, что очень сложно соединить свои творческие силы за общим репетиционным столом. А он такой великолепный партнер на сцене, отзывчивый, тонкий, точный.

И вот именно на сцене-то мне и приходится так редко с ним встречаться.

Все знают Массальского — блестящего героя-любовника, красивого тонкой капризной красотой. Но однажды, увидев Массальского мистером Джинглем в диккенсовском «Пиквикском клубе», я сразу же и навсегда уверился, что Павел Владимирович — батюшки! да он смотрит на меня суровыми глазами — великолепный характерный актер.

Скольких очаровательных пройдох, проходимцев, бродяг, жуликов — мистеров джинглей могла наплодить на сцене его фантазия.

Просто так, ни с того ни с сего, без всяких задатков не нафантазируешь эти короткие рукава, из которых с благородной хищностью выглядывают выразительные руки мистера Джингля, руки, которые не прочь потянуться к чужому. Вот уж поистине его руки — зеркало души.

Увидев Массальского в «Воскресении», где он заменил Качалова — Качалова! — я уверился, что Массальский — актер психологических решений. У меня нет стремления сравнивать его с Качаловым. Но выступить в «Воскресении» после Василия Ивановича и не уронить репутации спектакля — это значит очень многое.

Так кто же, в конце