Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

А сейчас я хочу говорить о Массальском — человеке, друге и, может быть, не только моем. Как другу, со стороны, мне было приметней видеть и ощущать его человеческую чуткость.

Я вспоминаю дни болезни нашего общего друга Владимира Львовича Ершова. Для Массальского это были дни беспокойства, забот, волнений и нежнейшего участия.

Мы узнали о смерти Ершова в Лондоне. И я видел, чувствовал, что поселилось в сердце Павла Владимировича, как, может быть, ни у кого другого — глубокий траур.

Но оставим эти печальные темы, они так не вяжутся с образом Павла Владимировича Массальского. Потому что он веселый, доброжелательный и может заразить своей непринужденностью всех окружающих его людей.

Наверно, именно поэтому он прекрасный педагог. Скольких он выпустил учеников! И каждому отдал частичку своего сердца.

Вот совсем недавно, как мне было приятно смотреть на него — наставника. В одном из спектаклей он встретился с совсем зелеными актерами — Лешей Борзуновым и Ирочкой Печерниковой. И хотя они не были лично его учениками, трудно было решить, что больше он переживает — успех своего героя или дебют питомцев нашей школы.

Я уже писал, что педагогом нужно родиться и что быть педагогом может только человек, у которого хорошее, доброе сердце. Сердце Павла Массальского — доброе, чуткое сердце артиста и педагога.

В. Н. Попова

Я видел на сцене много хохотушек, умело инсценировавших непосредственность: они прихлопывали в ладоши, прыгали «от радости», сверкали заученной веселой улыбкой — но не заражали. Вы, может быть, с интересом следили, как они это делают, но не веселились вместе с ними.

Веру Николаевну Попову я впервые увидел тоже в легкой комедии «Когда заговорит сердце». Там были и ладоши, и прыжки, и сверкания улыбок. Но боже мой! — какое же здесь было море неподдельного веселья, какой захлеб радости, а улыбки сыпались, как искры сверкающего сердца! И не только это. В беспечной искрящейся радости ощущалось течение глубокой, круто замешанной жизни знания актрисой этой жизни. Знание не книжное, не поверхностное, а актерское — всем существом, клетками всего организма.

Впечатление было таким неожиданным и сильным, что я долгое время жил с его ощущением.

Имя Поповой в двадцатых годах начало склоняться на каждом шагу — она очаровывала. Улыбкой, озаренностью, переливающимся, каким-то жемчужным голосом. Природа не скупилась в наградах ей.

Вот хотя бы ее ласковый, завораживающий голос. Где-то в груди, в недрах ее существа образуются такие мелодические рисунки, которые сами по себе поражают ваш слух и душу.

А ее задор, ее неподдельная веселость, заразительный смех — невозможно было не поддаться ее обаянию! Вся она была какая-то звенящая мягким, мелодичным, модулирующим звоном.

А гибкость ее творческой натуры! — И драма и комедия — любые контрасты выражались ею органично и так убедительно, что, казалось выразить это иначе уже невозможно.

Мне посчастливилось — иными словами это и определить нельзя — играть с Верой Николаевной в спектакле «Анна Кристи» О'Нейля. Она играла портовую девку, дочь старого, спившегося боцмана Кристоферсона. Но и в этой такой острой по содержанию роли сквозь стиль поведения угадывались мягкая женственность и, как это ни парадоксально, бессмертная девственность чистой души. Но с какой ноющей грустью оплакивалась это попранная чистота.

Мне довелось играть с ней и Горецкого в «Волках и овцах». Ее Глафира была гибридом волка и овцы. Как же богаты возможности актрисы Веры Поповой! Какие неожиданные, неповторимые черты находила она для воплощения граней этого оборотничества. Именно здесь особенно сказалась ее способность создавать темпераментное сочетание цветов и оттенков человеческих чувств. В уголках глаз умела она сохранять тонкие, почти акварельные душевные переходы Островского.

Горецкий - Б.Я. Петкер. Глафира - В.Н. Попова.

"Волки и овцы" А.Н. Островского.

Театр бывш. Корша. 1928

Этим образом просто наслаждались московские зрители. «Волки и овцы» долго были украшением сцены Коршевского театра. Участие в нем Поповой главным образом и делало его особенным.

Ее ”Бесприданницу» мне всегда хотелось сравнить со стройной русской березкой, которая одиноко стоит в поле и тоскливо причитает своей шуршащей листвой.

«Я вчера на Волгу смотрела»,— какая щемящая тоска и опустошенность были в этих словах!

Каких бы женщин не играла Попова — пусть самых развеселых, или поруганных и ничтожных созданий, или женщин властных и сильных,— она никогда не ограничивалась частным впечатлением, их личной судьбой. Я не знаю, как, чем она этого достигала, но, глядя на ее героинь, вы вдруг начинали ощущать общность их судьбы с судьбами тысячи подобных женщин.

Широкий диапазон ее творческих возможностей всегда поражал меня. Если бы можно было эти особенности актрисы перевести на язык музыки, то я бы сказал, что она владеет четырьмя октавами, владеет технически свободно, умея гармонично распределять себя от самой низкой до самой высокой ноты.

Вместе с ней мы пришли в Художественный театр, С тревогой я думал, сумеет ли Вера Николаевна заковать в рамки системы стихию своего таланта.

Ты, читатель, конечно, помнишь Марго в «Глубокой разведке»? Да, Попова сумела. Но не заковала, а вплавила себя в ансамблевость и монолитность мхатовского языка. И я думаю, что она всегда оставалась благодарной М. Н. Кедрову, который очень помог ей в этом.

Счастливая актриса — она никогда не знала штампов. Ее женщины не похожи одна на другую, ибо ей доступна многоликая природа женского сердца.

У женщин-актрис на творческом пути неминуемо наступает трудный переход. Но Вера Николаевна легко перешла на роли пожилых женщин, легко перешла от Глафиры и Марго, от Любови Яровой к Войницкой в «Дяде Ване» и к бабушке в «Дворянском гнезде».

А сейчас я скажу дерзость — да простится она мне актрисой — Вера Николаевна не была красивой. Но разве можно рядом с ней иным отдать предпочтение!

Красавицы, посторонитесь!

А. П. Зуева

Есть актеры, которых в старину называли «кабинетный артист». Они постигали методологии, изучали системы, осваивали канонические законы и при помощи их карабкались к артистическим монбланам. И все же, несмотря на множество знаний, они часто не добирались до вершин.

И есть актеры-самородки, которые не оснащены теоретическими формулами, не стремятся проанализировать весь сопутствующий роли материал, а просто точно и глубоко схватывают сущность и перемалывают в себе, в своем подсознании, где творческие импульсы действуют результативнее, чем разум.

Можно быть выдающимся знатоком