Лесная избушка Анатолия Онегова - Анатолий Николаевич Грешневиков

обустраивает усадьбу, копает грядки, сажает яблони и вишни. Первые стычки и ссоры с соседом, пожелавшим оттяпать у него кусок земли и пометить своими колышками, пережил, хоть и нервно, но пережил. А как только стал делиться саженцами облепихи и смородины, привезенными из столичных питомников, так сразу сыскал у многих односельчан уважение и доверие. Навещать часто новоиспеченного фермера у меня не было возможности, так как ярославцы избирали меня каждый новый созыв – уже не народным депутатом РФ, а депутатом Государственной Думы России. Самые важные новости приходилось узнавать из его писем. Главным содержанием в них было одно – Анатолий Онегов прочно врастал в крестьянскую жизнь и глубоко пускал корни… Только раньше он писал, пробивая дорогу другим хозяевам земли: «Толя! Наш с тобой разговор об аренде уже пошел в материалы пленума ЦК КПСС по сельскому хозяйству». Внушительная коробка с такими письмами лежит у меня в архиве. Став фермером, писатель заботился уже о самом себе. Строки писем звучали так: «Еду в деревню валить лес, заготавливать дрова, вывозить навоз на огород и готовить дом к зиме».

В те трудные дни мало кто из друзей и коллег по перу понимал и поддерживал Онегова, а я гордился им. Приход его на землю был добровольным, желательным и дарил ему, кроме счастливых дней, ещё и возможность творить, опытничать, смотреть, как зарождается сад. Жила в нем и другая, более существенная и архиважная миссия – быть мужчиной, а значит, спасти семью от нищеты и голода. На какие гроши следовало жить, если книги в годы реформ Ельцина-Гайдара не издавались, гонорары не платились. Многие писатели, привыкшие в советское время кормиться за счет гонораров, обнищали, превратились в бомжей и впали в депрессию. Вместо того чтобы сменить профессию либо поехать, как писатели Анатолий Онегов и Михаил Тарковский, как киноактер Михаил Кононов, в деревню и посадить в огороде картошку-капусту, они начали ныть, ругаться, проклинать и власть, и страну. Дело доходило до суицидов и алкоголизма. Я с горечью узнавал про уход из жизни таких известных поэтов, как Юлия Друнина и Борис Примеров, которые не приняли либеральных реформ и не согласились менять образ жизни.

Онегов сумел прокормить семью. Никто не заставлял его с утра до вечера копать лопатой грядки, сажать морковь, капусту, огурцы, картофель, свеклу. Под палящими солнечными лучами полоть сорняки, рыхлить землю, подсыпать овощные культуры. А сколько нужно было принести с пруда воды, чтобы полить грядки! Согбенный, уставший, он таскал ведро за ведром… Земля давала урожай только тогда, когда чувствовала заботу. Эту крестьянскую науку Онегов знал лучше других. Следовал ей неукоснительно, потому всегда побеждал.

Осенью он увозил в московскую квартиру богатый урожай. Купленная машина-«буханка» не могла за один раз увезти мешки с картошкой, авоськи с морковью, коробки с чесноком, потому приходилось делать несколько рейсов. А порой друзья-писатели просили подбросить и им пару мешков картофеля. Он не отказывал, но и не дарил, не поощрял лодырей и нытиков, продавал по приемлемой цене, надо же было бензин оправдать. А писатели и прочие деятели культуры, привыкшие к спасительным рейсам Онегова, стали поговаривать: «А что ему не жить – у него целый огород в деревне!» Смешно выходило, ведь каждый из них тоже в состоянии был хотя бы картошку для себя вырастить. Да, власть виновата, что бросила творческих людей на произвол судьбы, но в сложных жизненных ситуациях помогают всё-таки не нытье и лень, а труд и сноровка. И когда писатели косо и завистливо поглядывали в сторону Онегова, он без доли смущения говорил: «Живу – не тужу. Картошка своя. Лук, свекла, чеснок, морковь – свои…» Те же слова оптимизма он писал и в письмах ко мне. И меня вновь распирала гордость, что власть не только не сломала его, а наоборот укрепила и дала толчок к работе над новыми книгами.

Да-да, жизнь в деревне, постоянный и тяжелый труд в огороде, в саду, а потом ещё и на пасеке, помогли и побудили его сесть за письменный стол. Одна за другой из-под его пера выходили книги – и написаны они были столь увлекательно, интересно, что казалось – именно прикосновением к земле он обязан этому. После занятия пчеловодством вышли популярные книги «Русский мед» и «Лечение медом». Принялся за огородничество – к читателю пришли книги «Курорт Шесть соток» и «Экологически чистый сад-огород».

Радость от того, как мудро и полезно Онегов общается с землей, сменилась на удивление: когда он успевает и литературным творчеством заниматься, и ремонтом дома? Во дворе протекала крыша, а достать рубероид в те годы было невозможно. Пришлось мне подключать друзей. Врач Валентин Рычков через фермерскую организацию выписал и купил ему рубероид. Лесничий Валентин Белоусов помог с запчастями для пилы… А кроме моих единомышленников, на помощь Онегову приходили и поклонники его таланта. Чтобы построить баню и забор для сада, друзья из Вятки купили ему сетку-рабицу, паклю, доски, штакетник. Ему пришлось лишь съездить самому за этим стройматериалом. А вот из Ульяновска фанеру прислали почтой. Немцы обещали мотоблок, но подвели, не подарили. Зато часто радовали знакомые охотники – подкидывали мясо кабана и лося.

Случались у писателя конфликты и ссоры с односельчанами. Не мог он пройти стороной, промолчать, когда видел, как сосед браконьерничал в лесу. То липовую рощу в деревне пустит под топор, то сосняк вырубит на не отведенной делянке, то незаконно выпиленный лес продаст на дрова. Долго писатель уговаривал жителя деревни Валентина Тетерина прекратить браконьерство, но тот лишь усмехался и продолжал воровать. Остановить его пришлось мне. После письменного сигнала Онегова о гибели липовой рощи, я прислал в деревню сотрудников прокуратуры, и те крупно оштрафовали нарушителя.

Перед каждым человеком, а тем более перед писателем-натуралистом, защитником природы, хоть раз в жизни возникает дилемма: встать на защиту любимого парка и леса, поднять тревогу и тем самым обречь себя на долгий конфликт с односельчанами или промолчать, сделать вид, что ничего незаконного не происходит, и тогда потерять уважение к самому себе. Онегов выбрал первое. Без сомнений, не боясь угрозы поджога, дал показания прокурору, а потом долгое время добивался неотвратимости наказания. Он был человеком смелым, неподкупным, справедливым. Даже тогда, когда можно было схитрить и вместо переспелых и неподъемных деревьев спилить в лесу удобные, небольшие, он не мог себе этого позволить. Однажды даже пострадал: поваленное дерево немного зашибло его, но когда врач Рычков подлечил его, он вновь пришел на ту же трудную делянку.

Вот письмо, которое свидетельствует не