Смутное время - Николай Иванович Костомаров

– Муж твой, Гришка Отрепьев, вор, изменник и прелестник, обманул нас всех, назвавшись Димитрием; но ты, дочь сандомирского воеводы, знала его в Польше, и заведомо было тебе, что он вор, а не прямой царевич; и ты за него вышла замуж! Теперь если ты хочешь быть на воле и идти к своему отцу, то отдай и вороти все, что вор тебе пересылал в Польшу и давал в Москве.

Марина указала им на свои драгоценности, украшения, одежды и сказала:

– Вот мои платья, ожерелья, камни, жемчуг, цепи, браслеты. Вы можете взять все; оставьте мне только одно ночное платье, в котором бы я могла уйти к отцу. Я готова вам заплатить и за то, что проела у вас с моими людьми.

– Мы с тебя за проесть ничего не берем, – сказали москвичи, – а ты верни нам 55 000 рублей за все, что вор переслал тебе в Польшу.

– Не только то, что мне прислали, – отвечала Марина, – но еще много и своего я потратила на путешествие сюда, чтоб было честнее вашему государю и вам всем московским людям. У меня ничего более нет, кроме того, что я отдаю вам и что вы можете взять. Отпустите меня на свободу с отцом моим, умоляю вас, – и мы вышлем вам все из Польши, что вы требуете[467].

По известию Петрея, москвичи не прежде ее отпустили к отцу, как поговоривши с воеводою об этом. Они потребовали денег в вознаграждение за потраченное Димитрием. Из расписки, представленной впоследствии Мнишеком, видно, что у него взяли тогда наличными десять тысяч рублей (что составило 33 333,5 злотых польских). Но, сверх того, у него позабирали лошадей, кареты, драгоценности и вино, которое он привез с собою в большом количестве; одного венгерского оставалось тогда тридцать бочек; видно было, что Мнишек собирался порядочно угоститься и весело пожить в чужой земле[468]. Мнишек, отдавая деньги и все свое имущество, умолял, чтоб его отпустили в Польшу.

Москвичи сказали: «Еще рано тебя выпускать, а дочь твою к тебе отпустим».

– Возьмите деньги и все, что у меня есть, только отпустите ко мне дочь с ее охмистриною и с придворными дамами[469].

В дневниках польских нет этого известия; достоверно, однако, то, что Марина, обобранная дочиста, отправилась к отцу в одном платье. На другой день, как будто на посмеяние, прислали ей пустые сундуки. С нею переехали дамы, но не все; некоторые были разобраны боярами и содержались у них в домах под надзором их жен.

Воевода, чувствовавший себя еще недавно на верху блаженства от того, что дочь его царица, и теперь принимал ее с церемонными поклонами, титуловал царицей и предпочитал выражать свою любовь более знаками уважения к ее царскому достоинству, чем теплым сочувствием отца к несчастной дочери. С нею сидели в неволе соотечественницы в нищете, в унижении, чуть не в одних рубашках, и то оставленных им из жалости, и многие горячо оплакивали мужей, погибших в страшный день народной кары. Марина казалась несчастнее всех их. Недавнее царственное величие, радость родных, поклонение подданных, пышность двора, надежды молодой счастливой жизни – все разбилось в один миг, все исчезло как сон! Из венчанной повелительницы народа, который так недавно встречал ее с восклицаниями, принял на престол своих владык, стала она теперь невольницею; и в устах прежних подданных честное имя царской супруги заменилось позорным именем вдовы обманщика, подлой соучастницы его преступления. «Она и потому была несчастнее других вдов, – говорит современник[470], – что ей не дозволено было после недолгих дней любви принять последнее дыхание супруга, не дозволено было ей даже похоронить его и оплакать. Но всего ужаснее было то, что, находясь под надзором врагов его, она должна была сносить их грубые речи – видеть их радость о своем горе. Всегда на виду у них, она не смела предаться своей горести, чтоб не дать своим злодеям повода к удовольствию. Эта женщина прошла тогда тяжелую школу! Марина вооружилась твердостью духа, закалилась волею. „Я царица, – говорила она, – и останусь царицею!“ И наперекор своему низвержению, своему унижению, она укрепилась в одной мысли – остаться царицею и мстить за свое поругание, за порчу своей жизни».

С Мнишеками оставалось 230 человек свиты, а с прислугою было всего около 300 человек. Значительная часть поляков, кроме важнейших панов, родственников Мнишека и посольской свиты, выслана из Москвы в Польшу. Они пошли пешком на скудном пропитании. С ними отправились и ограбленные иноземные купцы, приехавшие наживаться в Московской земле. Остальных поляков велено было разместить по дворам и отпускать им на содержание от царских щедрот. Когда приставы для этого потребовали тех поляков, которые во время резни укрылись на посольский двор, – они слезно просили послов не отпускать их от себя. Москвичи говорили им: «Не бойтесь ничего, все миновалось! Царь будет вам давать съестные припасы и жалованье деньгами». – «Мы, – отвечали поляки, – лучше будем питаться крохами от посольского стола, нежели кормиться от московского обилия и брать жалованье от вашего царя». Согласился идти за приставами один пан Тарло, и с ним поступили хорошо: ему дали помещение и двести рублей на платье. Тогда многие москвичи, хозяева дворов, где разместили поляков, принимали их с состраданием, давали им платье, деньги, кормили и поили их. Большая часть жителей столицы не участвовала в избиении гостей и не одобряла страшного утра прошедшей субботы; даже многие из тех, что в первом порыве бросились бить литву, услыша от бояр, будто литва собирается извести государя и бояр, раскаялись в своей опрометчивости, когда узнали, что литва не собиралась бить государя и бояр, а убили государя бояре сами.

Послы требовали объяснения и отпуска. Им сказали, что их допустят к царской руке в следующее воскресенье и после того они поедут в свою землю. Послы ожидали с нетерпением дня, чтоб скорее уехать из края, внушавшего им ужас.

В воскресенье их не позвали, как было обещано. В этот же день Москва зашумела. Целую неделю жители столицы были в каком-то чаду, так же точно, как и вся Московская земля, получивши весть о перевороте. Очень многие не могли прийти в себя и рассудить, что это за дивные дела делаются и что это такое творят бояре с землею. Недавно был на престоле царь Димитрий Иванович; его чудесному спасению радовалась вся земля Московская, жил он и здравствовал; сомнения в