Виктория - значит Победа. Серебряной горы хозяйка - Салма Кальк

— Это после, великолепная Виктория, — а сейчас он наклонился и снова поцеловал меня.

А я ответила, потому что — могла и хотела.

…Он вернулся через восемь месяцев, целый и невредимый. Но в моей жизни всё уже было иначе, совсем иначе.

43. Мой любимый улетает за ветра и за моря ©

Что было утром в воскресенье?

Не знаю.

Кажется, ко мне скреблись ни свет ни заря… я не открывала. А потом поняла, что ещё немного — и я упущу последнюю возможность увидеть единственного здесь человека, который показал мне, что я ещё живая. Что я могу очароваться и очаровать. Что у меня может сбиться дыхание и обостриться зрение. И что все его прикосновения будут до сих пор гореть на коже…

Так, Вика, стоп. Вчера вроде бы все всё понимали, и если бы у них тут существовал вариант «по дружбе», то вчера его бы и озвучили. А так… просто так. Ну было и было, да? Получила принца? Гордись.

Так ли он тебе нужен? Был бы здесь насовсем — может быть. А он ведь сейчас здесь, завтра в море, послезавтра ещё на каком краю света и дальше. Поэтому… поднимайся и вперёд. Если ты не явишься проводить, как раз и подумают, что дело нечисто. То, значит, миллион взаимных услуг, а то даже и не попрощаться. Нет, так нельзя.

Впрочем, оказалось, что до полудня ещё два часа. И если я быстро поднимусь и выпью чашку арро, то везде успею. Мы везде успеем — потому что домочадцы мои тоже захотят поехать в порт, или пойти, и поглазеть на отбытие эскадры.

И ещё мне очень хотелось верить, что способ предохраняться, показанный графом, работает. Впрочем, на Терезе работал отменно, она нет-нет, да и просила после какого-нибудь светского выхода нашептать ей на воду. А для себя я такое делала впервые. Что ж, я буду верить, что всё сделала правильно.

Я сняла все защиты со спальни, позвала Мари и Жанну, велела рассказывать новости, нести умываться и поесть.

Новостей с вечера не набралось. Тереза явилась домой под утро, но уже поднялась, бегает и собирается в порт в новом дневном наряде. Вот и молодец.

— А мы вас уже потеряли. Вчера ни слова не сказали, заперлись, и утром не выходите, — болтала Жанна.

— Я очень устала за последние дни, — и я даже не кривлю душой, так и есть.

Кажется, я сделала много. Кажется, нужно ещё больше… или нет, живём?

— Так вы и бегаете, как никто, даже господин Гаспар столько по делам не бегал! И не ездил, и не ходил, — заметила Мари. — Уж конечно, устали!

— И я очень хотела спать, и чтобы никто не мешал, — вздыхаю.

Мне верят, я вижу, что верят. Вот и славно.

— Господин Амедео говорил, что завершил какое-то там новое платье для выхода в город, — сказала Жанна. — Не показал.

Новое платье, говорите? Отлично, то, что надо. Будем лечить хандру новыми платьями.

Я подумала и пошла в мастерскую, набросив поверх сорочки лишь шёлковый халат. Всё равно ж примеряться!

И оказалось, всё правильно.

— Госпожа Викторьенн, — поклонился Амедео, — вот, извольте видеть, это для вас.

Я взглянула… о как, отлично.

Передо мной на широком их столе лежал… самый лучший на свете костюм для выхода в город. Тонкое алое сукно и контрастная отделка чёрным шнуром. Чёткие линии, юбка, кажется, спереди строга, а сзади широка, собрана в складки. И такая же алая шляпа, обшитая чёрным шнуром и белым пухом. И перчатки. Ещё бы сюда трость, такую чёрную трость… найдём.

— Это невероятно, Амедео, — я осторожно потрогала алую ткань.

— Возможно, будет жарковато, но…

— Но я должна сегодня это надеть, вы правы.

И они надели на меня и юбку, и лиф, и позвали Мари, чтобы убрала волосы под шляпу, которую прикрепили к причёске булавками. На лиф я пристегнула вчерашнюю камею — пускай будет, раз это у меня теперь вроде талисмана. И заклинаний на неё нужно наворотить, да побольше, но сейчас уже некогда, а вот завтра займусь. А граф пускай проверяет, хорошо ли я сделала.

Тереза прибежала как раз в тот момент, когда я осматривала себя в зеркало с разных сторон. Кажется, нужно заказать сюда зеркало побольше, чтобы в разных видах и ракурсах, а то нужно пристроиться, чтобы разглядеть платье полностью.

— Какая прелесть! — заверещала она с порога. — Ах, Амедео, вот что вы шили, а мне не говорили! — она с кокетливой улыбкой погрозила мастеру пальчиком. — Викторьенн, все мужчины в порту будут твои!

— А мне столько зачем? — поинтересовалась я лениво.

— Выберешь лучшего, — смеялась она.

Тереза тоже уже оделась, и она в новом своём наряде была божественно хороша, юна, легка и дерзка. И её новые жемчужные серьги прямо кричали: я прекрасна и у меня всё отлично.

А я подумала, что хочу к этому алому наряду какую-нибудь забубенную этническую серебряную филигрань, только где ж её здесь взять? Или поехать к мастеру и порисовать с ним вместе так же, как мы рисовали с Амедео? Поглядим.

Я громко объявила, что сегодня выходной у всех, ну, кроме того, что приготовить поесть придётся, и все, кто хочет, могут пойти в порт смотреть отбытие эскадры его высочества. После чего мы с Терезой, камеристками и Шарло погрузились в экипаж и отправились.

В порт сегодня отправился весь город, припарковаться — или как тут это называется? — было решительно негде. Но мой кучер Люшё, великий человек, кого-то подвинул, кого-то прогнал, и вот — мы выходим на площади, откуда вид так себе, зато здесь толкутся решительно все.

— Госпожа де ла Шуэтт, госпожа де Тье, — нас приветствует господин Орвиль.

И мгновением позже протискивается господин граф.

— Викторьенн, вы снова удивляете всех. Язык пламени, как он есть, — улыбается граф. — Тереза, вы невероятно очаровательны.

— Благодарю, — улыбаюсь я в ответ. — Скажите, откуда мы можем ну хоть что-нибудь рассмотреть?

— Пойдёмте, — кивает он, и ведёт нас в какое-то известное только ему место.

По дороге встречаем чёртову тучу знакомцев, со всеми раскланиваемся. На нас с Терезой таращатся. И пару раз спрашивают, кто нас одевает. Мы только загадочно улыбаемся и переглядываемся. Подержим паузу ещё немного.

Оказалось — есть площадка, куда не вдруг попадёшь, потому что посторонних не пускают, но господин граф знает кого-то, и нас не просто пускают, а с поклонами и вежливыми словами. И я поднимаюсь туда по лесенке и вижу корабль — как