Нашим друзьям - Невидимый комитет

в заданной ситуации, поскольку прибегает к уловкам, приёмам и махинациям; превратить её во временную фигуру, которая, как и многие другие, вынуждена бороться и хитрить, чтобы выжить. Это значит заставить правительство опуститься до уровня повстанцев, которые теперь вовсе не «чудовища», «преступники» или «террористы», а просто враги. Прижать к стенке полицию, превратить её в уличную банду, а правосудие – в кучку злодеев. В период восстания действующая власть – это всего лишь одно из многочисленных формирований на общем поле боя, а не та метасила, которая распоряжается, командует или выносит приговор всем игрокам. У любого мерзавца есть адрес. Свергнуть власть значит вернуть её на землю.

К чему бы ни привело уличное противостояние, восстание уже изначально разрезает плотную материю верований, которая делает возможным управление. Вот почему те, кто спешит похоронить восстание, не теряют времени на попытки залатать истерзанное основание утратившей силу законности. Они, напротив, стараются внести в само движение новые притязания на законность, то есть новые притязания на разумную основу, на преимущества в стратегическом пространстве, где разворачивается противостояние между различными силами. Законность «народа», «угнетённых» или же «99 %» – это Троянский конь, при помощи которого в мятежное свержение власти проникает учреждающая власть. Это самый верный способ свести на нет любое восстание – он даже не требует победы на улице. Соответственно, чтобы свержение режима было необратимым, мы должны для начала отрешиться от нашей собственной законности. Нам необходимо отказаться от мысли о том, что революцию мы совершаем во имя какого-то идеала, что когда-нибудь сформируется в высшей степени справедливая и непорочная реальность и что революционные силы станут её представителями. Мы спускаем власть на землю не для того, чтобы самим вознестись к небесам.

В наши времена для свержения этой специфической формы власти требуется сперва отнести к ряду гипотез очевидный тезис, согласно которому людям нужно управление – будь то демократическое самоуправление или же иерархическое управление, осуществляемое другими. Эта установка восходит ещё к греческим корням политики, и она настолько весома, что даже сапатисты и те объединили свои «автономные коммуны» под началом «хунты хорошего правительства». Здесь мы наблюдаем явную антропологическую тенденцию, характерную как для анархиста-индивидуалиста, стремящегося к полному удовлетворению собственных желаний и потребностей, так и для, казалось бы, более пессимистичных концепций, видящих в человеке алчного зверя, которого может удержать от пожирания ближнего лишь некая обуздывающая сила. Макиавелли, считавший, что люди «неблагодарны, непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечёт нажива»30, единодушен в этом вопросе с основателями американской демократии: «При формировании правительства следует исходить из принципа, что все люди подлецы», – отмечал Гамильтон. В любом случае мы отталкиваемся от постулата о том, что политический режим призван ограничивать относительно звериное существование человека, где Я противостоит окружающим и всему миру, где есть лишь отдельные тела, и собрать их вместе можно только с помощью каких-то ухищрений. По мнению Маршалла Салинса, идея человеческой природы, которую сдерживает «культура», – это западная иллюзия. В ней выражается беспомощность, свойственная только нам, а не всем жителям земли. «Для большей части человечества так хорошо известный нам эгоизм совсем не естественен в традиционном смысле слова: в нём усматривается некий вид помешательства или одержимости, повод для изгнания и казни или хотя бы симптом недуга, требующего лечения. Корысть отражает не столько досоциальную человеческую природу, сколько отсутствие человечности»31.

Но чтобы свергнуть правительство, мало просто раскритиковать эту антропологию и её предполагаемый «реализм». Нужно оценить её со стороны, найти иную плоскость восприятия. Поскольку мы и вправду вращаемся в иной плоскости. Глядя с относительно сторонней позиции на то, чтó мы переживаем, чтó мы пытаемся соорудить, мы пришли к такому выводу: вопрос управления возникает лишь в пустоте, в той пустоте, которую в основном приходилось формировать. Власть должна была в достаточной мере отделиться от мира, создать пустоту вокруг индивида или в нём самом, создать пустынное пространство между существами, чтобы потом уже решать, как объединить все эти отдельные элементы, которые больше никак не связаны, как сложить разнородные частицы, сохранив их разнородность. Власть создаёт пустоту. Пустота требует власти.

Выйти из парадигмы управления значит отталкиваться в политике от противоположной гипотезы. Пустоты не существует, любое пространство обитаемо, каждый из нас представляет собой точку пересечения и соединения многочисленных чувств, линий, историй, смыслов, преобладающих над нами осязаемых потоков. Мир нас не окружает, он проходит сквозь нас. Внутри нас живёт то, в чём живём мы. Нас формирует то, что нас окружает. Мы себе не принадлежим. Мы изначально растворились во всём, с чем себя связываем. Суть не в том, чтобы сформировать пустоту, в которой нам удастся, наконец, охватить недосягаемое, а в том, чтобы обжить уже существующее пространство и, следовательно, научиться его воспринимать – а это не такая уж и простая задача для слепого потомства демократии. Воспринимать мир, населённый не вещами, а силами, не предметами, а энергией, не телами, а связями.

Именно полнота форм жизни позволяет свергнуть власть.

Здесь извлечение – это утверждение, а утверждение – средство нападения.

Турин, 28 января 2012

Власть – это логистика. Заблокируем всё!

1. Теперь власть закреплена в инфраструктуре. 2. О различии между организацией и самоорганизацией. 3. О блокаде. 4. Об исследовании.

1. Захват площади Касба в Тунисе, площади Синтагма в Афинах, осада Вестминстера в Лондоне в период студенческих волнений 2011 года, окружение парламента в Мадриде 25 сентября 2013 года или в Барселоне 15 июня 2011, массовые беспорядки вокруг Палаты депутатов в Риме 14 декабря 2010 года, произошедшая 15 октября 2011 года в Лиссабоне попытка захватить Республиканскую ассамблею, поджог администрации президента Боснии в феврале 2014 года – места институциональной власти, как магнит, притягивают революционеров. Но когда повстанцам удаётся взять приступом парламенты, президентские дворцы и другие правительственные центры, как на Украине, в Ливии или в Висконсине, то внутри они обнаруживают опустевшие пространства, где не видно никакой власти, а есть лишь безвкусная мебель. Столь отчаянные попытки предотвратить вторжение в эти здания совершаются вовсе не для того, чтобы помешать «народу» «захватить власть», а чтобы народ не понял, что власти в учреждениях больше нет. Это лишь заброшенные храмы, бесхозные крепости, простые декорации, и это настоящие ловушки для революционеров. Народное стремление вскарабкаться на сцену, чтобы пробраться за кулисы, неизменно приводит к разочарованию. Даже самые оголтелые приверженцы теории заговоров – будь у них туда доступ – не обнаружили бы там никакой тайны; на самом деле власть уже попросту не та театральная реальность, к которой нас приучила современная эпоха.