Когда умрёт капитализм? Контрреволюция и бунт - Герберт Маркузе

Низшее место (или отсутствие) трудящихся классов в этой культурной вселенной, безусловно, делает ее классовой культурой, но не конкретно буржуазной.

Если это так, то у нас есть основания предполагать, что культурная революция направлена далеко за пределы буржуазной культуры, что она направлена против эстетической формы как таковой, против искусства как такового, литературы как литературы. И действительно, аргументы, выдвинутые культурной революцией, подтверждают это предположение.

II

Каковы основные пункты обвинения эстетической формы? – Это неадекватно отражает реальное состояние человека; – она оторвана от реальности, поскольку создает мир прекрасной иллюзии (schoner Schein), поэтической справедливости, художественной гармонии и порядка, который примиряет непримиримое, оправдывает неоправданное; – в этом мире иллюзорного примирения энергия жизненных инстинктов, чувственная энергия тела, творчество материи, которые являются силами освобождения, подавляются; и в силу этих особенностей – эстетическая форма является фактором стабилизации в репрессивном обществе и, следовательно, сама по себе репрессивна. На одном из ранних проявлений культурной революции, на первой выставке сюрреалистов в Лондоне, Герберт Рид программно сформулировал эту связь между классическим искусством и репрессиями:

«Классицизм, пусть это будет сказано без дальнейших предисловий, представляет для нас сейчас и всегда представлял силы угнетения. Классицизм – интеллектуальный аналог политической тирании. Так было в древнем мире и в средневековых империях; оно было обновлено, чтобы выразить диктатуры эпохи Возрождения, и с тех пор стало официальным кредо капитализма».

[И позже] Нормы классического искусства – это типичные образцы порядка, пропорции, симметрии, уравновешенности, гармонии и всех статических и неорганических качеств. Это интеллектуальные концепции, которые контролируют или подавляют витальные инстинкты, от которых зависят рост и, следовательно, изменения, и ни в коем случае не представляют собой свободно определяемое предпочтение, а просто навязанный идеал. Сегодняшняя культурная революция распространяет неприятие Гербертом Ридом классицизма практически на все стили, на саму суть буржуазного искусства. На карту поставлен «утвердительный характер» буржуазной культуры, благодаря которому искусство служит украшению и оправданию установленного порядка.

Эстетическая форма реагирует на страдания изолированного буржуазного индивидуума, прославляя всеобщую человечность, на физические лишения, превознося красоту души, на внешнее рабство, возвышая ценность внутренней свободы. Но в этом утверждении есть своя диалектика. Нет такого произведения искусства, которое не нарушало бы своей позитивной позиции «силой негатива», которое по самой своей структуре не вызывало бы слова, образы, музыку другой реальности, другого порядка, отталкиваемых существующей и все же живых в памяти и ожидании, живых в том, что происходит с мужчинами и женщинами, и в их восстании против этого. Там, где это напряжение между утверждением и отрицанием, между удовольствием и печалью, высшей и материальной культурой больше не преобладает, где работа больше не поддерживает диалектическое единство того, что есть, и того, что может (и должно) быть, искусство потеряло свою правду, потеряло себя. И именно в эстетической форме это напряжение и критические, отрицающие, трансцендирующие качества буржуазного искусства – его антибуржуазные качества. Вернуть и преобразовать их, спасти их от изгнания должно быть одной из задач культурной революции. Эта иная, позитивная оценка эстетической формы, ее оправдание для радикального переустройства общества, по-видимому, вызвана новым этапом исторического процесса, в который помещена культурная революция: этапом усиленной дезинтеграции капиталистической системы и усиленной реакции против нее, а именно контрреволюционной организацией подавления. В той степени, в какой последнее преобладает над первым, в той степени оппозиция «смещается» в культурную и субкультурную сферу, чтобы найти там образы и тона, которые могут прорваться сквозь устоявшийся универсум дискурса и сохранить будущее. Сейчас ситуация хуже, чем была в период от зарождения современного искусства (в последней трети XIX века) до восхождения фашизма. Революция на Западе потерпела поражение, фашизм показал способ институционализации террора, чтобы спасти капиталистическую систему, и в самой развитой индустриальной стране, которая все еще доминирует в этой системе в глобальном масштабе, рабочий класс не является революционным классом.

Хотя классической буржуазной культуры больше нет, развитие независимой постбуржуазной (социалистической) культуры было приостановлено.

Без почвы и основы в обществе культурная революция предстает скорее абстрактным отрицанием, чем историческим наследником буржуазной культуры.

Не поддерживаемый революционным классом, он ищет поддержки в двух разных и даже противоположных направлениях; с одной стороны, он пытается придать слово, образ и тон чувствам и потребностям «масс» (которые не являются революционными); с другой стороны, он разрабатывает антиреволюционные формы, которые состоят из простого распыления и фрагментации традиционных форм: стихи, которые просто обычные проза, разделенная на стихотворные строки, живопись, заменяющая чисто техническое расположение частей и фрагментов для любого значимого целого, музыка, которая заменяет высокоинтеллектуальную, «потустороннюю» классическую гармонию очень спонтанной, открытой полифонией.

Но антиформы не способны преодолеть разрыв между «реальной жизнью» и искусством. И против этих тенденций выступают те, которые, радикально обновляя буржуазную традицию, сохраняют ее прогрессивные качества. В этой традиции порядок, пропорции, гармония действительно были важнейшими эстетическими качествами. Однако эти качества не являются ни «интеллектуальными концепциями», ни представляют «силы подавления». Они скорее противоположны: идея, представление об искупленном, освобожденном мире – освобожденном от сил подавления. Эти качества «статичны», потому что творчество «связывает» разрушительное движение реальности, потому что оно имеет вечный «конец», но: это статика исполнения, покоя: конец насилию; постоянно возрождающаяся надежда, которая завершает трагедии Шекспира, – надежда на то, что мир теперь может быть другим.

Именно статичность в музыке «Орфея» останавливает борьбу животного существования – возможно, это качество присуще всей великой музыке. Нормы, определяющие порядок искусства, – это не нормы, управляющие реальностью, а скорее нормы ее отрицания: это порядок, который будет преобладать в стране Миньон, о бодлеровском «Приглашении в путешествие», о пейзажах Клода Лоррена…; порядок, который подчиняется «законам красоты», формы.

Конечно, эстетическая форма содержит другой порядок, который действительно может представлять силы угнетения, а именно то, что подчиняет человека и вещи смыслу государства или разуму установленного общества. Это порядок, который требует смирения, власти, контроля над «жизненными инстинктами», признания права того, что есть. И этот порядок навязывается Судьбой, или богами, королями, мудрецами, или совестью и чувством вины, или он просто есть. Это порядок, который торжествует над Гамлетом, Лиром, Шейлоком, Антонием, Береникой и Федрой, Миньоном, мадам Бовари, Жюльеном Сорелем, Ромео и Джульеттой, Дон Жуаном, Виолеттой – над инакомыслящими, жертвами и влюбленными всех времен. Но даже там, где беспристрастная справедливость произведения почти освобождает власть реальности от преступления угнетения, эстетическая форма отрицает эту беспристрастность и возвышает жертву: правда в красоте, нежности и страсти жертв, а не в рациональности угнетателей.

Нормы, которые управляют эстетическим порядком, не являются «интеллектуальными концепциями».

Безусловно, нет подлинного творчества без предельных интеллектуальных усилий и интеллектуальной дисциплины при формировании материала.

Не существует такой вещи, как «автоматическое» искусство, и искусство не «имитирует»: оно постигает мир. Чувственная непосредственность, которой достигает искусство, предполагает синтез опыта в соответствии с универсальными принципами, которые одни могут придать произведению большее, чем частное значение. Это синтез двух антагонистических уровней реальности: установленного порядка вещей и возможного или невозможного освобождения от него – на обоих уровнях взаимодействие исторического и универсального.

В самом синтезе соединяются чувствительность, воображение и понимание.

Результатом является создание объектного мира, отличного от существующего и все же производного от него, но это преобразование не наносит насилия объектам (человеку и вещам) – оно скорее говорит за них, дает слово, тон и образ тому, что молчит, искажается, подавляется в установленной реальности. И эта освобождающая и познавательная сила, присущая искусству, присутствует во всех его стилях и формах.

Даже в реалистическом романе или картине, которые рассказывают историю так, как она действительно могла произойти (и, возможно, действительно произошла) в то время и в том месте, история изменяется эстетической формой. В творчестве мужчины и женщины могут говорить и действовать так, как они делали «в реальности»; вещи могут выглядеть так, как они выглядят «в реальности», – тем не менее присутствует другое измерение: в описании окружающей среды, структурировании (внутреннего и внешнего) времени и пространства, в отмеченных молчанием, в том, чего нет, и в микрокосмическом (или макрокосмическом) взгляде