Когда умрёт капитализм? Контрреволюция и бунт - Герберт Маркузе

овеществления – это начало индивидуума: нового субъекта радикальной реконструкции. И генезис этой темы – это процесс, который разрушает традиционные рамки радикальной теории и практики. Идеи и цели культурной революции основаны на реальной исторической ситуации. У них есть шанс стать по-настоящему конкретными, повлиять на целое, если повстанцам удастся подчинить новую чувствительность (личное, индивидуальное освобождение) строгой дисциплине ума (die Anstrengung des Begriffs).

Бронкс в 1980-е. Закономерные последствия неолиберальной политики

Только последнее может защитить движение от индустрии развлечений и сумасшедшего дома, направляя его энергию на социально значимые проявления. И чем больше кажется, что безумная сила целого оправдывает любое спонтанное противодействие (каким бы саморазрушительным оно ни было), тем больше должно быть отчаяния, а неповиновение должно быть подчинено политической дисциплине и организации.

Революция – ничто без собственной рациональности. Освобождающий смех йиппи, их радикальная неспособность воспринимать кровавую игру в «справедливость», «закон и порядок» всерьез, может помочь сорвать идеологическую завесу, но оставляет нетронутой структуру за завесой.

Последнее может быть подавлено только теми, кто все еще поддерживает установленный рабочий процесс, кто составляет его человеческую основу, кто воспроизводит его прибыль и его власть.

Они включают в себя постоянно растущий сектор среднего класса и интеллигенции. В настоящее время лишь небольшая часть этого огромного, по-настоящему скрытого населения движется и осознает.

Помощь в распространении этого движения и этого осознания является постоянной задачей все еще изолированных радикальных групп. Чтобы подготовить почву для этого развития, освобождение сознания по-прежнему является первостепенной задачей.

Без этого всякая эмансипация чувств, вся радикальная активность остаются слепыми, обреченными на провал. Политическая практика все еще зависит от теории (только истеблишмент может обойтись без нее!): от образования, убеждения – от разума. Есть один аргумент против этого «интеллектуализма», который еще предстоит обсудить.

Суть аргументации такова: упор на теорию и образование отвлекает умственную и физическую энергию от арены, на которой будет решаться борьба против существующего общества – политической арены. Она преобразует экономические и социальные условия в культурные; она поглощена абстрактными интеллектуальными проблемами, в то время как грубая сила собирается уничтожить отчаянные движения сопротивления по всему миру. Таким образом, за весомым названием «культурная революция» (заимствованным из страны, где это массовое движение) скрывается не что иное, как частный, частный идеологический бунт: оскорбление страдающих масс. Лозунг «давайте сядем и порассуждаем вместе» по праву стал шуткой. Можете ли вы убедить Пентагон в чем-либо другом, кроме относительной эффективности машин для убийства – и их цена?

Государственный секретарь может урезонить министра финансов, а последний – другого секретаря и его советников, и все они могут урезонить членов правления крупных корпораций. Это кровосмесительные рассуждения; все они согласны по основному вопросу: укрепление установленной структуры власти.

Рассуждать «извне» про структуры власти – наивная идея.

Они будут прислушиваться только в той степени, в какой голоса могут быть преобразованы в те голоса, которые, возможно, приведут к власти другую группу той же структуры власти с той же конечной заботой.

Аргумент является подавляющим. Бертольт Брехт заметил, что мы живем в такое время, когда говорить о дереве кажется преступлением. С тех пор все стало намного хуже.

Сегодня кажется преступлением просто говорить о переменах, в то время как общество превращается в институт насилия, прекращая в Азии геноцид, который начался с уничтожения американских индейцев.

Разве сама сила этой жестокости не невосприимчива к устному и письменному слову, которое ее обвиняет? И разве слово, которое направлено против практикующих эту силу, не то же самое, что они используют для защиты своей власти? Существует уровень, на котором даже неразумные действия против них кажутся оправданными. Ибо действие разрушает, хотя и только на мгновение, замкнутую вселенную подавления.

Эскалация встроена в систему и ускоряет контрреволюцию, если ее вовремя не остановить. И все же в этой системе есть время для разговоров и время для действий, и эти времена определяются (отмечаются) конкретной социальной констелляцией сил. Там, где радикальные массовые действия отсутствуют, а левые несравнимо слабее, их действия должны быть самоограничивающими. То, что навязывается восстанию усиленными репрессиями и концентрацией деструктивных сил в руках властной структуры, должно стать почвой для перегруппировки, пересмотра.

Необходимо разработать стратегии, адаптированные для борьбы с контрреволюцией.

Результат во многом зависит от способностей молодых людей нового поколения – не отсеиваться и не приспосабливаться, а научиться перегруппировываться после поражения, как развивать с новой чувствительностью новую рациональность, чтобы выдержать длительный процесс воспитания – непременную предпосылку для перехода к крупномасштабным политическим действиям.

Ибо следующая революция будет заботой поколений, а «окончательный кризис капитализма» может занять почти столетие.

Одномерный человек

Герберт маркузе

Введение. Паралич критики: общество без оппозиции

Не служит ли угроза атомной катастрофы, способной истребить человеческую расу, защите именно тех сил, которые порождают и стремятся увековечить эту опасность? И не затемняют ли в то же время усилия, направленные на ее предотвращение, поиск ее потенциальных причин в современном индустриальном обществе? Оставаясь нераспознанными, непредъявленными обществу для обсуждения и критики, они отступают перед куда более очевидной угрозой извне: для Запада – с Востока, для Востока – с Запада. Не менее очевидно, что жизнь превращается в существование, так сказать, на грани, в состояние постоянной готовности принять вызов. Мы молча принимаем необходимость мирного производства средств разрушения, доведенного до совершенства расточительного потребления, воспитания и образования, готовящего к защите того, что деформирует как самих защитников, так и то, что они защищают.

Если мы попытаемся связать причины этой опасности с тем способом, которым общество организовано и организует своих членов, то поймем, что развитое индустриальное общество растет и совершенствуется лишь постольку, поскольку оно поддерживает эту опасность. Защитная структура облегчает жизнь многим и многим людям и расширяет власть человека над природой. При таких обстоятельствах наши средства массовой информации не испытывают особых трудностей в том, чтобы выдавать частные интересы за интересы всех разумных людей. Таким образом, политические потребности общества превращаются в индивидуальные потребности и устремления, а удовлетворение последних, в свою очередь, служит развитию бизнеса и общественному благополучию. Целое[2] представляется воплощением самого разума.

Тем не менее именно как целое это общество иррационально. Его производительность разрушительна для свободного развития человеческих потребностей и способностей, его мирное существование держится на постоянной угрозе войны, а его рост зависит от подавления реальных возможностей умиротворения борьбы за существование – индивидуальной, национальной и международной. Эта репрессия, которая существенно отличается от имевшей место на предшествующих, более низких ступенях развития общества, сегодня действует не с позиции природной и технической незрелости, но скорее с позиции силы. Никогда прежде общество не располагало таким богатством интеллектуальных и материальных ресурсов и, соответственно, не знало господства общества над индивидом в таком объеме. Отличие современного общества в том, что оно усмиряет центробежные силы скорее с помощью техники, чем террора, опираясь одновременно на сокрушительную эффективность и повышающийся жизненный уровень.

Исследование истоков этого развития и изучение исторических альтернатив входит в задачи критической теории современного общества, анализирующей общество в свете возможностей (которые общество употребило, или не употребило, или которыми злоупотребило) улучшения условий существования человека.

Разумеется, здесь не обойтись без ценностных суждений. Если мерой для утвердившегося способа организации общества могут служить другие возможные пути, которые, по общему мнению, с большей вероятностью способны облегчить борьбу человека за существование, то для специфически исторической практики такой мерой могут быть ее собственные исторические альтернативы. Таким образом, с самого начала любая критическая теория общества сталкивается с проблемой исторической объективности – проблемой, которая возникает вокруг двух моментов, предполагающих ценностные суждения:

1) суждение, что человеческая жизнь стоит того, чтобы ее прожить, или скорее может и должна стать таковой.