Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

его оценке Н.В. Муравьев шел за сложившимися ко времени процесса стереотипами. Цареубийство было представлено не как проявление «могущества» преступников, но как сошедшиеся в один день воля Провидения, «особая злостность адски задуманного плана», «простое сцепление роковых случайностей», а также поведение самого императора, отказавшегося уехать с места первого взрыва, чтобы «оказать последнее участие умирающему ребенку»[355]. Н.В. Муравьев видел в смерти Александра II не только «мученичество», но и проявление героизма: «Он пал и как воин-герой на своем опасном царском посту, в борьбе за Бога, Россию, ее спокойствие и порядок, в смертельном бою с врагами права, порядка, нравственности, семьи»[356].

Если обвинительные акты и приговоры народовольческих процессов при изображении террора и его причин в целом шли за показаниями обвиняемых и программными документами партии, то Н.В. Муравьев, ссылаясь на материалы «Процесса Шестнадцати», видел в его основе не только «озлобленность неудачами и преследованиями», «своеобразно понятые партийные интересы», но и «честолюбие» — «репутация Геделя, Нобилинга и других не давала спать русским их единомышленникам»[357]. Для характеристики террора как системы политической борьбы прокурор прибег к опубликованной за границей брошюре Н.А. Морозова «Террористическая борьба», хотя та не имела отношения к программе «Народной воли» и вызвала неодобрение членов партии. Намеренно сгущая краски с помощью цитат из труда Морозова, он доказывал, что русские террористы создали «теорию кровопролития», смысл которой в соединении несистематических покушений в «общий поток». Особенно возмущало прокурора, что террористы в своих подпольных изданиях «с гордостью заявляют», что новые способы борьбы (т. е. динамит) связывают возможность совершения удачного покушения с возможностью спасения для убийц. Отвечая на вопрос, какова та цель, которую террористы пытаются достигнуть с помощью убийств, обвинитель указывал, что в основе всего — «лжеучение» социализма, выросшего на Западе и «совершенно чуждого» России. Позаимствовав у Европы учение «с виду красивое, звонкими фразами обставленное, страсти будящее, разжигающее» и не имея нравственной опоры, русские революционеры «бросились на скользкий путь», стали смотреть на Россию «не как на отечество, а как на объект социальнореволюционных мероприятий, для которых все средства хороши»[358].

Н.В. Муравьев старался уверить публику, что преступление 1 марта «наносное», недуг «неорганический», несвойственный русскому народу. Причины его лежат не в конкретных обстоятельствах русской жизни, а в личных качествах тех, кто поддается пропаганде: в отсутствии «нравственного устоя и собственного внутреннего содержания», жажде «поприща обширного, заманчивого, легкого, льстящего самолюбию». Стараясь сорвать маску с «непрошеных благодетелей», обвинитель изобразил несколько типов революционеров: «слабый характером» Николай Рысаков, «грубый, неразвитой, малограмотный простой рабочий» Тимофей Михайлов, «неинтеллигентная еврейка» Геся Гельфман, с одной стороны, и «типичный конспиратор», «революционный честолюбец» Желябов, «хладнокровно циничная», «безнравственная» Перовская и вроде бы «посвятивший себя служению науке» Кибальчич, который на самом деле «мягко стелет, да жестко спать». Н.В. Муравьев утверждал, что всех подсудимых этого процесса, как и вообще всех государственных преступников, можно объединить в один тип, причиной появления которого в России стали отсутствие семейных связей и дурное влияние школы[359].

Ответственность за развязанный террор прокурор все же возлагал не на конкретных исполнителей покушений («…как бы низко ни пал человек […], он содрогнулся бы и остановился бы перед ужасом цареубийства»[360]), а на партию, которая за ними стояла. При этом прокурор с помощью разнообразных риторических приемов пытался лишить дело политического характера. Он отказывал «Народной воле» в праве называться «партией» или даже, в соответствии с формулировками закона о государственных преступлениях, «преступным тайным сообществом», настаивая на определении «подпольная банда» и «шайка», «разбойничье соединение», во главе которого стоял «атаман» Желябов[361]. Всю деятельность «Народной воли» он сводил к горе бумаг, «от которых ни одному бедняку жить не стало легче», «совращению» поддавшихся пропаганде юношей, убийству «верных слуг Престола», вызыванию «паники среди мирных граждан» и, наконец, «предательскому» убийству Великого Монарха[362].

Сгущая краски, представляя цареубийц «безнравственными фанатиками», прокурор не столько старался доказать вину подсудимых, без того очевидную, сколько повлиять на общественное мнение, вызвав отвращение к преступникам. Несомненно, то видение дела, которое в своей эмоциональной, наполненной риторическими приемами речи представил прокурор, соответствовало ожиданиям правительства. Многочасовое выступление было опубликовано полностью (кроме тех мест, в которых Муравьев зачитывал программные документы партии), а карьера талантливого обвинителя с этого момента резко пошла вверх. В целом речь Н.В. Муравьева не была оригинальной. В ней нашли отражения сложившиеся за месяц формулировки, употреблявшиеся при характеристике цареубийства. Ценность ее состояла не в новом видении фактов, а именно в талантливом их изложении, способности заражать слушателя и читателя негодованием и «мучительным отвращением».

Судебные процессы давали возможность высказаться и самим террористам. Впервые «экспертами» по проблеме терроризма выступили на «Процессе Шестнадцати» А.А. Квятковский и С.Г. Ширяев. Оба они настаивали на второстепенном значении террора для «Народной воли». Возражая против утверждения обвинительного акта, будто «Народная воля» является «террористической партией» или «фракцией», А.А. Квятковский доказывал, что «никакой собственно террористической партии совсем не существует в России»[363].

С.Г. Ширяев утверждал, что убийства стали реакцией на репрессии правительства, но служили не достижению целей партии, а ее «интересам»[364]. Также подсудимые заявляли, что дальнейшие покушения на императора зависят от того, продолжит ли правительство политику «белого террора». На этом же процессе прозвучал голос еще одного террориста, чьи показания были важны для правительства не только вследствие сделанных им разоблачений, но и того отношения к террору, которое в них было выражено. Речь идет о показаниях арестованного 14 ноября 1879 года в Елизаветграде с полутора пудами динамита Г.Д. Гольденберга, повесившегося 15 июля 1880 года в Петропавловской крепости[365].

Показания Гольденберга были ценны для правительства тем, что это было свидетельство террориста (убившего 9 февраля 1879 года харьковского генерал-губернатора Д.Н. Кропоткина), но террориста раскаявшегося, осознавшего, что его товарищи «избрали не то средство» и что жертвы были «напрасными»[366]. Повторяя устоявшееся среди народовольцев мнение, что террор стал ответом на правительственные репрессии, Гольденберг в то же время соединял этот тезис с противоположным: казни стали возмездием со стороны власти, ответом на «красный террор»[367]. В этой борьбе у социалистов нет шансов уцелеть, победителем из нее выйдет правительство, которое «не уступит до тех пор, пока все движение не будет подавлено»[368]. Кроме того, уверял Гольденберг, в настоящее время правительство «начало отрадное движение в сторону политических реформ», которому террор революционеров может помешать. Разумеется, эти показания были прекрасным средством агитации в поддержку правительства и против революционеров. Если убийца Д.Н. Кропоткина, участник покушений под Александровском и под Москвой, готов признать ложность