Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

что прецедент для применения смертной казни создало дело «США против Марвина Габриона»,[37] приговорённого к смерти федеральным судом за убийство, совершённое в 1997 году в национальном лесу Манисти в штате Мичиган. Ведь хотя в штате Мичиган смертная казнь отсутствовала, Габриона потребовали приговорить к высшей мере именно по федеральным законам, поскольку жертва была убита на государственной территории.

Против этого вся коллегия защитников Бада Кёртиса выразила решительный протест. Офису прокурора должно быть прекрасно известно, что отель «Сплендор» в Вирджиния-Бич, где произошло убийство, — отнюдь не государственная собственность; однако всё было тщетно. Выхода не оставалось. Даже если в округе Колумбия сами казни больше не приводились в исполнение, Бада Кёртиса в случае вынесения обвинительного приговора просто перевели бы в федеральную тюрьму в Индиане и казнили там.

«То, что подошло для оклахомского подрывника Тимоти Маквея, подойдёт и для Бада Кёртиса»,[38] — заявил прокурор Мортимер Делойт. И адвокаты снова оказались ни с чем.

С этим известием они отправились к Баду Кёртису, который содержался под стражей в камере размером четыре на пять метров в Ричмонде.

Бад Кёртис воспринял это на удивление спокойно. Он с минуту поразмыслил над тем, что его ждёт, а затем попросил защитников передать прокуратуре, что в таком случае он всё-таки желает предстать перед судом в Ричмонде. Лучше там, где живут все его друзья и близкие, чем в Вашингтоне, где власть принадлежит тем, кого он ненавидит.

Двое защитников принялись перечислять судей, которые могли бы вести процесс в Вирджинии, что не сулило ничего хорошего ни одной из сторон, и в итоге указали на судью, которой, по их мнению, скорее всего, поручили бы дело, проводись оно в Вашингтоне. Некая Марша У. Таннер, ранее продемонстрировавшая незаурядную проницательность в сложных федеральных делах, построенных исключительно на косвенных уликах. Женщина строгая и беспощадная, но справедливая, которая не станет терпеть чушь ни от одной из сторон.

Выбор был очевиден, если жизнь дорога. Всё указывало на Маршу Таннер.

После этого Бад Кёртис попросил час на размышление, а затем выступил с заявлением, что он, разумеется, по-прежнему настаивает на своей невиновности, но по ряду причин больше не станет возражать против рассмотрения дела на федеральном уровне в Вашингтоне. Но если, к несчастью, дело примет столь немыслимый, несправедливый и нелепый оборот, что его приговорят к смерти, он потребует, чтобы его поместили в тюрьму в Вирджинии и привели приговор в исполнение именно там. Они должны были пообещать ему заключить именно такую сделку с прокуратурой.

«Чёрта с два я соглашусь умирать в этой Индиане», — заявил он.

Защитники Кёртиса настоятельно отговаривали его от подобной сделки, которая более чем явно намекала на признание вины, но Кёртис был непреклонен. Если уж и свершится судебный произвол, то пускай это, чёрт побери, произойдёт на его собственном поле.

Адвокаты пытались воззвать к его разуму, но Кёртис упорствовал и в конце концов крикнул охранникам, чтобы те отвели его обратно в камеру.

Именно об этом развитии событий адвокаты Бада Кёртиса и сообщили Догги. Так Догги впервые столкнулась с этим делом лицом к лицу.

С момента ареста отца у Догги не было ни желания, ни душевных сил даже на малейший контакт с ним, а теперь звонили его адвокаты и посвящали её в детали, знать о которых она совершенно не хотела. В связи с этим они сообщили ей, что получено особое разрешение, позволяющее ей навещать отца в любой день недели; это было устроено ради того, чтобы рабочие обстоятельства не помешали ей навестить его и попросить обдумать их доводы. Таким образом, она могла бы внушить ему важность стремления адвокатов перевести дело на федеральный уровень в штат, где нет смертной казни, благо выбор таких штатов был велик. Ей следовало попытаться убедить отца, что это единственный верный шаг, пусть даже неизбежно придётся поторговаться с прокуратурой.

Суть заключалась в том, что этот контрвыпад затянет дело. Учитывая нынешнюю доказательную базу, было бы весьма полезно отдалиться по времени от самого преступления, уверяли защитники. А в крайнем случае всегда можно согласиться на Вашингтон, округ Колумбия. Никто не спрашивал, как она сама ко всему этому относится, а спроси они её — она бы и не знала, что ответить. Она оказалась зажата со всех сторон и чувствовала себя использованной. В одну минуту она проклинала отца, желая ему гореть в пламени чистилища, а в следующую — просто сидела и тупо глядела перед собой. В такие моменты она не была на стороне отца. Косвенные улики казались весомыми: он всегда был готов пойти на многое ради достижения своих целей, так почему не на это? Почему бы и нет? Что это опровергало? Лишь по ночам, перед тем как сон окончательно одолевал её и она плотно куталась в одеяло, ей являлся иной образ. Это происходило в ту смутную секунду, когда разум сдавался, уступая место чувствам. В тот миг у неё всё ещё был отец. В тот миг ничего ещё не было доказано, и никакое зло не стояло между ними. Но лишь в этот краткий миг.

После мучительных душевных терзаний в один леденящий пятничный день, за несколько дней до вступления в должность рядового сотрудника Белого дома, Догги связалась с отцом. Она собиралась передать ему то, о чём просили адвокаты, а всё остальное предоставить решать ему самому. Большего от неё требовать не могли.

Отец сильно похудел, был очень бледным и тихим, но сидел и улыбался — с гладко зачёсанными назад блестящими волосами, в отутюженной оранжево-красной тюремной робе и с привычным чертовским огоньком в глазах. Он выглядел лучше, чем за многие годы, и всё же при виде его в этой ледяной комнате под неоновым светом она едва не разрыдалась. Сколько бы гнева ни кипело у неё внутри, ей не хотелось видеть своего отца таким: беспомощным, забытым богом, с закованными в кандалы ногами и заломленными за спину руками в наручниках. «Ни один нормальный человек этого не выдержит», — сказала она себе.

Охранники велели ей сесть за стол напротив отца и отступили на пару шагов назад. Они делали вид, будто их мысли витают где-то далеко, но если не считать ужасных снайперских убийств в Нью-Йорке, это дело было самым обсуждаемым в стране. Как они могли оставаться глухи к тому, о чём шёл разговор? Никак не могли, да и не хотели бы — она это понимала. Именно поэтому их посадили в эту комнату, а