Власть и решение - Панайотис Кондилис

бы обязательно запрещали или предписывали какое-либо действие», – оказался бы содержательно пустым и потому бесполезным, а на социальном уровне к тому же невыполнимым практически. Если бы каждый действовал в соответствии со своими желаниями, в результате чего социальные узы и самосохранение общества оказывались бы под угрозой, должны были бы автоматически включаться механизмы социальной защиты, ограничивающие желаемые действия определенными рамками. Таким образом, любая коллективная попытка прислушаться к вышеуказанному совету только приведет к укреплению тех социальных институтов, назначение которых как раз в том, чтобы препятствовать желающим этому совету следовать. С другой стороны, совет «Делай что хочешь, но только в социально допустимых или возможных (даже с учетом наказания) пределах» просто бессмыслен, потому что на самом деле люди так и поступают. Хотя защитные социальные механизмы более или менее успешно гарантируют факт (номинального) соблюдения принципа социальной дисциплины, они всё равно не могут содержательно и заранее определить, что будет считаться таким соблюдением. Содержание решения, которое точно определяет должное и предписывает поведение субъекту, отдается тем самым на откуп этому самому субъекту, несмотря на все действия механизмов социальной защиты; причем выбор им этого содержания «по вкусу» не означает просто непредсказуемость, а указывает на глубинные склонности и ожидания экзистенции, а стало быть, вопреки расхожему смыслу, оказывается делом очень серьезным. Даже решение не следовать (непосредственному) вкусу есть дело (высшего) вкуса. Единственная разница состоит в том, готов ли кто-то сделать по своему вкусу более или менее всеобъемлющую теорию мира и человека. Если кто-то планирует участвовать в социальных играх борьбы за власть, сделать это настоятельно рекомендуется. Лишь тот, кто наблюдает и стоит в стороне, может (не прибегая при этом к высокопарным словам) удовольствоваться тем, что ценности и смыслы, нравственные идеалы и императивы в конечном счете представляют собой вопросы вкуса. Однако этот факт никогда не смогут признать (да и не должны этого делать) те, кто заинтересован в объективизации собственного решения, заинтересован представить его как нечто общеобязательное, причем неважно, под каким именно (обычно, конечно, моральным) знаком. Становятся ли оттого другие счастливей – тоже в общем-то вопрос вкуса, который мы оставляем здесь открытым. Ведь это притязание рано или поздно порождает конкуренцию, а потому, пытаясь его сформулировать или удовлетворить, человек лишь способствует увековечиванию того положения дел, которое он собирался раз и навсегда упразднить. Так что нет никакого окончательного решения и не бывает никакого безмятежного счастья. А тот, кто верит в окончательные решения, боится лишиться уверенности в достижении счастья.

Это и есть «конечная реальность», как ее понимает свободный от ценностей дескриптивный децизионизм. Несомненно, трудно найти такого человека, которому бы понравилось жить в «таком вот мире» – хотя на самом деле все именно так и делают. Отвращение к нему должно быть на самом деле очень сильным и искренним, иначе люди не придумали бы никакой этики и метафизики, приукрашивающих этот мир и делающих его пригодным для жизни, а еще позволяют до некоторой степени примириться со смертью, каковая на самом деле является не каким-то отдаленным событием, а частью повседневной жизни и состоит не только в биологической гибели, но и в неумолимой конечности и относительности всех человеческих стремлений. Отвращение к лишенному смысла и ценности миру остается вопросом вкуса. На мой теоретически любознательный взгляд, этот мир наиболее интересен именно в его нынешней конституции. Меня волнует и захватывает то, что на этой планете материя или энергия, как угодно, пришли к осознанию самих себя, что есть существа, которые в своем стремлении к расширению власти производят «дух» во всем многообразии его форм и удивительных вариаций, а еще любят уничтожать друг друга с помощью убеждений и теорий. Однако подобные наблюдения и соображения лишь дают повод для спекулятивных удовольствий разным паразитическим гурманам. И во всяком случае не могут ни в чем разубедить решивших от скуки покончить жизнь самоубийством.

Наука, власть и решение

1995

I. Историзация естественных наук и ее последствия

Уже на первом этапе существования научно обоснованного, систематического естествознания Нового времени его самосознание включало в себя чувство превосходства по отношению к историческим наукам в целом: непредсказуемости, изменчивости, недостаточной четкости представления о человеческих вещах с уверенностью противопоставлялось надежное знание о надежном предмете – природе и ее закономерностях. Этому соответствовало и продиктованное антропологическими установками мнение, что естественные науки являются областью действия непредвзятого разума и просветленного разумом опыта, тогда как в сфере истории господствуют страсти и чувства, то есть субъективные и идеологически обусловленные установки. Здесь не место отслеживать различные вариации на тему противопоставления естественных и исторических наук начиная с Декарта, Гоббса и Вико и заканчивая неокантианством. Нас скорее интересует логический вывод, который с необходимостью вытекает из самого обращения к этому факту интеллектуальной истории: если убеждение в объективном и как бы надысторическом характере надежного естественно-научного знания идет рука об руку с верой в специфическую способность математического естествознания по меньшей мере в долгосрочной перспективе преодолевать субъективный произвол или идеологическую предвзятость посредством разума и опыта, то, с другой стороны, последовательное признание историчности естественных наук неизбежно приводит к допущению того, что базовые формы теоретической деятельности и человеческого познания вообще имеют по сути идентичную конструкцию во всех областях, а стало быть, обусловлены одними и теми же (пусть и несколько иначе дозированными и действующими) антропологическими и социально-историческими факторами. В последние десятилетия социальный и исторический характер наук о природе впервые в новоевропейской истории духа подвергся удивительно ясному и последовательному анализу; это была запоздалая (и, вероятно, недолгая по своему воздействию) месть со стороны истории и социологии, причем совершенная в тот момент, когда естественные науки во всех своих разновидностях и применениях показали свою беспрецедентную социальную эффективность. Между тем значение этого нового понимания естественных наук в плане некоего универсального учениях о формах человеческого мышления и знания было недостаточно основательно отрефлексировано, а ведь такое учение имело шанс дойти до предельных антропологически заданных величин и исходя из них могло бы прояснить формы и перипетии мышления и познания.

Историзация наук о природе не в последнюю очередь означает акцентирование и локализацию роли субъективного фактора в естественно-научной теории, а стало быть, отказ от традиционной концепции объективности физического знания. Этот отказ уже содержался в конвенционалистской теории рубежа веков, равно как и в некоторых точках зрения, высказанных во время дискуссий о квантовой механике и теории относительности. Однако в указанных случаях шла речь не об историческом и социальном субъекте, а о субъекте естественно-научном; субъективная компонента естественно-научного познания связывалась соответственно либо с непреодолимыми гносеологическими ограничениями и недостатками физика как конечного (endlichen) человека или же