В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов

близкого к Подгорному Шелеста задание объявить об этом. Однако уже на пленуме Брежнев изменил позицию и решительно оборвал выступавшего, не дав ему озвучить предложение об избрании второго секретаря ЦК. Шелест в этой связи далее пишет: «Для нас осталось загадкой, на каком этапе и кто перерешил наше общее мнение, принятое за 2–3 часа перед пленумом»[31]. Предположение на этот счет Шелест, конечно, высказал, подозревая Брежнева – тот, дескать, подговорил некоторых членов Президиума и в первую очередь Суслова отказаться от мысли избрать второго секретаря.

Как бы там ни было, в этом вопросе Брежнев показал себя мастером интриги, не дав состояться нежелательному для него решению.

Седьмая страница неправленой стенограммы октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК КПСС. Суслов зачитывает заявление Хрущева об отставке

Неправленая стенограмма в конце пленума зафиксировала голос штатного клакера, выкрикнувшего: «Да здравствует наша могучая ленинская партия и ее Центральный Комитет!» Присутствующие дисциплинированно захлопали и закричали «Ура!». Стенографистки в шуме аплодисментов, однако, уловили вопрос кого-то из секретарей обкомов: «Когда завтра?» Имелось в виду время начала совещания, назначенного Брежневым на следующий день. Вопрос услышал Брежнев и ответил: «В 11 часов дня в зале Секретариата ЦК КПСС». Это были последние слова, прозвучавшие на партийном форуме, отстранившем Хрущева от власти.

Как видно из представленных документов, члены ЦК послушно, без обсуждений, проголосовали за решения, предложенные Президиумом. Формально отставка Хрущева была оформлена как решение Пленума ЦК. Фактически его отстранение с занимаемых постов предопределила другая, более узкая, группа лиц.

Вот как охарактеризовал пленум один из современников – Ф. М. Бурлацкий, в те годы ответственный работник аппарата ЦК КПСС. «Историческая драма внешне выглядела фарсом. Сплошное лицемерие. Лицемерный доклад Суслова, в котором так и не был дан анализ позитивных и негативных моментов хрущевского десятилетия. В нем были обойдены решения ХХ и XXII съездов, ничего не сказано о Программе партии, не определен новый курс. Лицемерная апелляция к якобы добровольному уходу Хрущева со своего поста. Лицемерное решение о Брежневе, которого никто не полагал тогда человеком действительно способным возглавить великую страну. Мне редко приходилось видеть такое скопище тартюфов. Хотя в кулуарах все шептались о Шелепине, Семичастном, но внешне выглядело так, как будто они стояли в стороне. Хотя все знали о методах подготовки заговора, но внешне все выглядело как благопристойный уход в отставку усталого старика»[32].

Здесь выскажем несколько источниковедческих замечаний по поводу воспоминаний и исследований, посвященных октябрьскому пленуму.

Не подтверждающиеся подробности пленума приводит в воспоминаниях его участник кандидат в члены Президиума ЦК Мазуров. «На пленуме после освобождения Хрущева, – пишет он, – я выступил с замечанием, что нельзя сосредоточивать всю политику в руках одного человека, руководителя партии. Потому что если она неправильна, то народ связывает все недостатки и провалы с партией, а это вредно для общества. (Кстати, я сам об этом как-то не вспоминал, а много лет спустя перелистывал книжку одного итальянского историка-коммуниста и увидел ссылку на то мое выступление.) Я говорил эти слова искренне, а не подлаживаясь под ситуацию»[33]. То ли Мазуров надеялся на то, что стенограмма пленума не сохранилась, то ли, зачитавшись книжкой итальянского коммуниста, сам уверовал в истинность своего рассказа, то ли на старости лет перепутал заседание Президиума, где действительно выступал, с пленумом, где не имел слова.

У Д. А. Волкогонова можно прочитать, что Хрущев не присутствовал на пленуме, поскольку сразу после заседания Президиума ЦК уехал на дачу. Однако это противоречит официальным документам пленума и воспоминаниям непосредственных участников событий.

По словам Шелепина, после окончания пленума в комнате, где обычно собирались члены Президиума, Хрущев попрощался с каждым за руку. Подойдя к Шелепину, он будто бы произнес: «Поверьте, что с вами они поступят еще хуже, чем со мной»[34]. Шелепину вторит его друг Семичастный, описывая ту же трогательную картину прощания[35].

Другой непосредственный участник событий – Шелест – категорически отрицает эту сцену. Он утверждает, что Хрущев даже не знал, что членов ЦК уже собрали на пленум. «Ему об этом сказали только в тот вечер, когда на 18 часов назначили Пленум… Узнав об этом, он сказал: «Я на Пленум не пойду – решайте без меня». Его начали просить: «Никита Сергеевич, ну надо!»

Я бы на его месте не пошел. Видно, он был уже раздавлен. Он очень добропорядочный человек был. Когда меня освобождали по моему заявлению, я не пошел на Пленум.

Здание Совета Министров СССР в Московском Кремле

Хорошо помню Хрущева в президиуме, за столом. На него жалко было смотреть. Жалко! А как только решили вопрос – он ушел. Уехал.

Он не прощался с членами Президиума. Уехал сразу и больше не появился. Говорят о том, что якобы он подошел к каждому члену Президиума, попрощался, сказал несколько теплых слов и т. д. Нет. Он несколько слов сказал на Президиуме. И все. Чтоб прощаться с каждым – этого не было»[36].

В рукописной версии воспоминаний Шелест упоминал о том, что после принятия пленумом решения о Хрущеве объявили перерыв и тот покинул зал и уехал домой. Отъезд Никиты Сергеевича подтверждал и член ЦК Новиков. «Хрущев… после голосования встал и ушел в заднюю комнату. Больше в своей жизни я Хрущева не видел»[37].

Скорее всего, Хрущев простился с членами Политбюро в одном из перерывов пленума либо заседания Президиума ЦК, после того как подписал заявление об отставке. Мы еще к этому вернемся.

Психологическое состояние Хрущева в этот день пытался оценить и Бурлацкий. «Я не верю в ту версию, которая промелькнула в воспоминаниях Сергея, будто его отец сам отказался от борьбы, так как устал, – писал он. – Нет! Это был боец, и боец неистовый! Достаточно вспомнить XX съезд, или июнь 1957 года, или Венгрию в 1956 году, или карибский кризис. И был еще Хрущев в прекрасной рабочей форме. Что-то не то и не так. Полагаю, что на этот раз Никита Сергеевич понял бесполезность борьбы. Все было разыграно куда более умело, чем в 1957 году. Аппарат ЦК, КГБ и даже армия, которую возглавлял друг Хрущева Малиновский, больше не подчинялись ему. И еще ближайший соратник – Микоян – по-настоящему побоялся включиться в борьбу. Делать было нечего. Надо было подставить непокорную прежде лобастую голову под неизбежный удар судьбы.

Не думаю, что Хрущев внутренне сломался. Ему было 70 лет, и он мог продолжать свою деятельность. К