Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

Представители общества выдвигали и принципиально иные идеи воздействия на террористов: не репрессивно-полицейскими мерами, аморальными увещеваниями и пропагандой, как предлагал П.А. Валуеву отставной генерал-лейтенант И.Г. Чекмарев, бывший в течение десяти лет редактором «Журнала для солдат»[1364]. В 1880 году в Берлине К.Д. Кавелин опубликовал статью «Разговор с социалистом-революционером», написанную как обращение к сыну своего знакомого, который «сделался заговорщиком». С одной стороны, указывая на то, что насилие «позорит» саму идею социализма («Насильственно освобождать кого бы то ни было значит убивать свободу в самом ее источнике, обращать людей в рабов свободы, т. е. в нравственных уродов»), а с другой, называя конституцию «пленом царя и разорением народа в пользу ничтожнейшего и развратнейшего меньшинства», он предлагал тем, кто считает себя социалистами, «всем юношеством и перед лицом всей России» отречься от революции, начать прилежно учиться, а затем «примирить» общество со своими убеждениями[1365]. Отставной коллежский советник Ф.И. Закрицкий в прошении Александру II предлагал опубликовать свое сочинение «Воззвание русского к своим соотечественникам», в котором требовал у террористов: «Одумайтесь, вразумитесь, покайтесь, просите пощады»[1366]. Очень характерна реакция А.В. Богданович на проект Е.В. Богдановича, предлагавшего опубликовать обращение к «нигилистам» с обещанием укрыть всех раскаявшихся от прежних товарищей. Заметив, что это «мысль добрая, но вряд ли принесет добрый плод», она сразу же записала предложение спирита Риди-гера бороться с «нигилистами» спиритизмом, добавив: «Тоже мечта!»[1367]

2. Устранение причин, породивших террор

Проекты, которые условно отнесены к этой группе, на порядок сложнее предыдущих. Так или иначе они связаны с попытками осознать сущность террора и причины, его вызвавшие. Даже если автор проекта прямо не высказывал своего мнения о явлениях, породивших покушения на императора, суть его предложения позволяет судить о том, от каких идей он отталкивался. Здесь на помощь могут прийти те толкования террора, которые предлагались обществу в информационном поле, а также бытовавшие в этот момент образы террориста.

Проекты школьной и университетской реформ как способа покончить с «разложением умственного пролетариата» были рассмотрены ранее. Поиски первопричины нередко приводили представителей общества и к размышлениям о социальных корнях террора. «Социологию крамолы» возможно было рассматривать под разными углами зрения. В одном варианте вопрос о социальном происхождении террористов перекликался со «школьным вопросом». В основе протеста видели тяжелое материальное положение чиновничества[1368], разорившегося дворянства[1369], беднейшего клира[1370]. Логика авторов записок была проста: недовольство отцов передается детям, воспитывающимся в нищете. В этом случае общество едва ли было в состоянии оказать какую-либо помощь, кроме совета экономически поддержать нуждающихся[1371] или, напротив, вывести их из рядов дворянства, отправить в колонисты и т. п[1372]. Исключение составляет проект частной эмиритуры, предложенной Ф. Мите в июне 1880 года как «радикальное средство» против распространения «преступных учений»[1373].

Другой возможный вариант «социологии крамолы» был результатом «охранительной» мысли. Это была критика «развращенной» либеральными идеями «интеллигенции», из которой и выходят террористы[1374]. Параллельно с проповедниками, призывавшими к покаянию и возвращению к вере, некоторые авторы писали о потребности русского общества в нравственном очищении, поскольку «всякому известно, что религия — спокойствие»[1375]. А.А. Киреев в записке «Избавимся ли мы от нигилизма?» описывал состояние общественной нравственности: «…многие из нас, забыв идеалы божественные, поклоняются дьявольским»[1376]. Описывая «нигилизм» как болезнь духа, приверженность преступным теориям, он полагал, что в борьбе с ним главной помощницей общества должна быть церковь: «…нашему обществу следовало бы искать опоры в Церкви; а между тем оно действует как будто наперекор этой простой, очевидной истине»[1377]. После взрыва 19 ноября 1879 года воспитанник Феодосийского учительского института обратился к соученикам с речью, в которой призывал их как педагогов, т. е. «людей, играющих немаловажную роль в обществе», питать сердца юношества религиозно-нравственным влиянием[1378]. «Нравственному совершенствованию общества», укреплению религиозности могли служить, сточки зрения члена Общества христианской помощи генерал-майора Н.И. Чепелевского, чтения с показом картин из русской церковной и гражданской истории[1379]. Если одни корреспонденты сановников предлагали воздействовать на террористов устным словом, то другие настаивали на публикации своих сочинений для воспитания общества. Так, «труженик науки» Нова-ковский, писавший М.Т. Лорис-Меликову, А.П. Николаи, Н.П. Игнатьеву, рекомендовал напечатать свое сочинение «Программа в окне»: «…как вносить Бога в самую глубину души, чтобы Он оставался в ней на всю жизнь человека»[1380].

Критика общественной нравственности могла носить и исключительно светский характер. Как для газетных статей, так и для текстов, не предназначавшихся к публикации, характерны обличения образованного слоя, но не «русского народа». Критика общества шла по двум направлениям, связанным с политическими взглядами обличителей. «Охранители», как правило, писали о «крайней впечатлительности, легкой восприимчивости ко всякой искусно приправленной новизне и общем недостатке стойкости и самостоятельности в суждениях»[1381]. Процитированная записка П.П. Шувалова позволяет сделать вывод, что для правых неприемлемы были в русском обществе те черты, которые, по их мнению, способствовали возникновению и распространению «нигилистических» идей, вылившихся в итоге в террор. Более определенно по этому поводу высказывался А.А. Киреев, критиковавший «высшие классы» за то, что они «принимают под свое покровительство» многое из теорий нигилистов[1382]. После цареубийства 1 марта 1881 года В.П. Мещерский писал о вине «мыслящего и образованного общества»: «Мы увлеклись роковым заблуждением, что чтить свободу значит не чтить своего долга […]. Нас увлекали лукавые образы, лукавые чувства, лукавые нужды, лукавые стремления, и мы сотворили царство лжи и погибели»[1383]. «Нравственная ассенизация общества» должна была начаться с «русской семьи» («строгий взгляд на исполнение семейных обязанностей», преследование незаконного сожительства, недопущение разводов и т. д.), затронуть общественный быт («устранение всякой ненужной роскоши и пагубной расточительности») и привести к отказу от «либеральничания»[1384].

Для людей с либеральными взглядами в центре внимания оказывались «нестроения», свидетельствовавшие об отсутствии у образованных слоев гражданской позиции. В записке, поданной М.Т. Лорис-Меликову весной 1880 года земскими деятелями, русское общество было разделено на три части. Первые — это «более нервные люди», которые под впечатлением общих неурядиц вступают на «такой путь, от которого при спокойном состоянии он [такой человек. — Ю.С.] отвернулся бы». Очевидно, имелись в виду революционеры. Вторые погружаются «в состояние душевной апатии, вследствие которой они становятся равнодушны даже к явным нарушениям общественного порядка». Наконец, третья группа, «заглушив в себе общественные идеалы и гражданские чувства», находит удовлетворение в «деятельном преследовании эгоистических выгод»[1385]. Последние и подвергались критике, причем, в отличие от земских деятелей, прочие критики российских порядков считали, что «эгоистические выгоды»