Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель

Максим Мацель

Детектив в лабиринтах истории

Все исторические события, битвы и имена, описанные в книге (за исключением, конечно, вымышленных главных героев), происходили на самом деле.

Тот, кто не может определиться, кто он, станет изгоем у обеих сторон.

Рисунки на форзаце Александры Мацель

© ООО «ФОЛД ЭНД СПАЙН», обложка, 2025

© Мацель М., 2025

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

АЗБУКА®

Пролог

Речь Посполитая, Минский повет[1], декабрь 1791 года

– Пан Краси́нский! Пше́ про́ше[2] на воздух.

Ян Красинский недовольно оттолкнул руку пытавшегося ему помочь хозяина имения Павла Судзиловского. «Черт бы побрал эту провинциальную шляхту[3] с их Рождеством, – негодовал Красинский. – Перечить мне, посланнику великого гетмана[4]! Да как они посмели! Быдло! Холопы!» В душе он проклинал и Минского воеводу за то, что тот оставил его на Рождество в этой дыре, а сам укатил гулять в Вильно[5]. Там и шинки[6] побогаче, и дамы не в пример изящнее этих вульгарных захолустных паненок. Хотя дочери хозяина – пани Елене Судзиловской – не составило бы труда стать украшением королевского двора в самой Варшаве.

Красинский был сильно пьян. Летевшая из гостиной задорная музыка отдавалась звенящей болью в висках и затылке. В широком дверном проеме мелькали разодетые фигуры гостей. Осанистые усатые шляхтичи в цветастых кунтушах[7], подпоясанные широкими узорчатыми кушаками, толпились у камина и весело горланили, довольные, что нашелся новый повод для спора.

Посреди комнаты парочка юнцов чересчур бойко отплясывала краковяк, прижимаясь к раскрасневшимся от вина и стремительных оборотов дамам. Посланник покривился. Несмотря на длинные фраки по последней варшавской моде, юноши подскакивали и притопывали, словно простые мужики. Красинский то и дело ловил на себе их насмешливые взгляды, принимая на свой счет и дерзкие ухмылки, и частые громкие взрывы хохота. Голова закружилась, и его резко замутило.

– Хорош! Нечего сказать! – обратился к своему собеседнику огромного роста шляхтич Николай Блощинский, смахивавший повадками на медведя. – Полюбуйся, Викентий! Экая свинья! Ведро вина вылакал, а всё держится на ногах. Вот что значит столичная выучка.

– Осторожней, Николя́. – Викентия эта ситуация не забавляла. – Ты ему чуть ребра не сломал. А ut notum est[8] варшавские хлыщи злопамятны.

– Не переживай. Этот наутро ничего не вспомнит.

– Не стоило его дразнить, что под Могилёвом Россия армию собирает. И что прусаки в Петербург зачастили с посольствами. Может и воеводе накляузничать. А то и самому королю.

– Тоже мне секрет! Вся Европа о том гудит. Это он на людях, Викентий, так петушится. А сам труслив, как барсук. Не сегодня-завтра русская императрица войско на нас двинет. На хорошем коне от Днепра до Минска два дня ходу. Вот и обделался твой Красинский со страху, что может угодить, как сливка в компот.

– Как бы он до утра чего не натворил.

Посланник с трудом оторвался от стены. Не найдя сил накинуть теплую волчью шубу – подарок самого короля – он поплелся к двери. На улице ему и впрямь полегчало. Он спустился с крыльца и подставил разгоряченное лицо под крупные хлопья декабрьского снегопада. С улучшением самочувствия к Красинскому начала возвращаться и прежняя спесь. «Шайка предателей! Они плохо меня знают, – вновь закипел он. – Я всё выскажу этому старому ослу Судзиловскому и его прелестной доченьке, этой недотроге Елене. – Он на секунду представил волнующий образ строптивой красавицы и плотоядно осклабился. – Пусть знает правду о своем папаше и братце. Папаше! Ха-ха! Знала бы она, что…» Посланник развернулся и, сделав неловкое движение, поскользнулся, а затем рухнул лицом в снег.

– Ку́рва! – вырвалось у него.

– Осторожнее, пан Красинский! – сверху раздался хохот.

Посланник не успел поднять голову, как чьи-то крепкие руки подхватили его и помогли встать.

– Опять вы! Идите к черту! Я же сказал…

Красинский не успел договорить. Сильный тычок в живот заставил его согнуться пополам и захрипеть от боли. Второй удар тяжелого кулака пришелся по затылку. Посланник очнулся, когда до него дошло, что его волокут за ноги по глубокому снегу куда-то прочь от дома, в темноту. На фоне ночного неба смутно мелькали два огромных силуэта. Красинский ощутил, как из головы моментально выветрился хмель. Его место заполнил липкий страх, вызвавший резкий спазм в желудке. Его вырвало.

В этот момент еще одна тень незаметно нырнула в сумрак сада. А спустя час истошный женский вопль разорвал ночную тишину. Мужчины разом кинулись на двор, толкаясь в узких дверях.

– В сад! – крикнул кто-то, указывая на мерцавший в темноте огонек.

Под высокой грушей с факелом в руке молча стоял сам хозяин – Павел Судзиловский. В его ногах валялась окровавленная, припорошенная снегом голова Красинского с вытаращенными глазами и безобразно распахнутым ртом. Обезглавленное тело несчастного находилось рядом – всего в нескольких шагах. Недавно начавшийся снегопад еще не успел замести огромную лужу ярко-алой крови, которой было забрызгано всё кругом. Шляхтичи столпились вокруг убитого.

– Вот и отгуляли Рождество, – нарушил тишину Николай Блощинский, внимательно разглядывая Павла Судзиловского. – Это, часом, не ты, пан Павел, его располовинил?

Глава I

Мы, обоих народов прелаты, князья, паны-рада, бароны и все чины, должны также помогать друг другу во всех невзгодах всеми силами и средствами, какие общему совету покажутся полезными и нужными, считая счастливые и злополучные дела общими и поддерживая друг друга чистосердечно[9].

1

Речь Посполитая, Минский повет, декабрь 1792 года

Стас поблагодарил возницу, похлопав того по плечу, и на ходу ловко соскочил с саней в глубокий снег. Чем ближе подъезжал он к родовому имению, тем беспокойней становилось у него на душе. Стоило только на миг мысленно окунуться в прошлое, как давно отвыкшее от переживаний сердце предательски начинало выбивать частую дробь. К горлу подкатывал тяжелый ком, запирая дыхание. Сейчас Стас с беспокойством вышагивал по колее, оставленной полозьями, и размышлял о том, что его ожидает дома.

Двадцать лет минуло с той поры, как, овдовев, его отец Богу́слав Була́т оставил родовое имение под Минском на попечение старшего брата – дяди Стаса. Сам Богуслав перебрался в Краковское воеводство, прихватив с собой