Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

в самом начале. Рюдин и Гаупп «оказывают самопожертвующую помощь». Пациенты – в основном безликие, терминальные случаи, беспокойные. На задней стороне обложки книги прославляются достижения Крепелина, говорится о том, что нынешние области исследования «все были либо основаны, либо вдохновлены, либо решительно поддержаны Эмилем Крепелином».

Удивительного здесь мало. Но краткие биографические заметки о других в книге удивляют. Эрнст Рюдин описан титулами, которые он носил, и почестями, которые получил, без упоминания того факта, что все это исходило от нацистского правительства. Пауль Ниче, который возглавлял Программу «Т-4», представлен по должностям, которые он занимал, с краткой заметкой в конце, говорящей, что сыграл некую «роль» в «преследовании психически больных пациентов». Английское издание «Мемуаров» вышло в 1987 году. Ниче судили и приговорили к казни в 1940‐х за преступления против человечности и убийства более тысячи человек. Это очень четко задокументированное событие, довольно значительная роль и довольно интенсивное преследование.

В том же 1987 году Гейдельбергский университет отмечал свое основание. Некоторые выступления чествовали Крепелина, который когда‐то там работал. Один эксцентричный врач и докладчик по имени Джозеф Зубин поставил вопрос о том, что бы подумал Крепелин о нынешнем состоянии своей области. Вместо того чтобы ответить на вопрос,

Зубин устроил небольшое представление: он сопроводил невидимого «Эмиля» к креслу, усадил его и озвучил ответ: «Однако я удивляюсь, почему вы называете метод неокрепелинианским. Мне кажется, что вы вернулись к оригинальной системе Крепелина».

В своей книге The Broken Brain («Сломанный мозг») неокрепелинианка Нэнси Андреасен описывает Крепелина как врача, который «окружил себя одними из лучших умов, доступных для исследований в нейронауке». Андреасен, женщина со строгой стрижкой пикси, называющая себя нейропсихиатром, не плохой человек. Она проводила исследования о безумии и творчестве и сообщала о физическом ущербе, который долгосрочные антипсихотики наносят мозгу, – правда, как сама признавалась, делала это неохотно. Но Андреасен сделала большую ставку на упрощенный и плохо обоснованный ответ на трудную проблему.

Британский психиатрический историк Майкл Шеперд однажды сказал Андреасен: «Мне было очень грустно видеть, что вы превратили Крепелина в икону. Он был монстром, который нанес много вреда». Так ли это? Я вижу в нем отражение процесса дегенерации идеи. Идеи, которая начинается с недостатков, способных расти и множиться. И никакой нозологии[8] здесь нет.

Глава 2

Нормальные и больные. От Филиппа Пинеля до Эрнста Пиница

Я нигде не встречал, разве что в романах, более нежных мужей, более любящих родителей, более страстных любовников, более чистых и возвышенных патриотов, чем в доме умалишенных.

Филипп Пинель, The clinical training of doctors: an essay of 1793 (Клиническая подготовка врачей: очерк 1793 года)

Одиннадцатого декабря 1794 года врач Филипп Пинель произнес одну из самых значимых речей в психиатрии – речь, которая потрясла его слушателей тогда и потрясла бы сейчас. Стоя перед группой французских лидеров, он объявил, что безумие излечимо. И назвал безумных не просто людьми, но одними из лучших людей, которых он когда‐либо знал. Это были радикальные и, по всей видимости, невероятные заявления, смягченные лишь тем, что Пинель затронул очень близкую французам тему хорошего супа. Группа, к которой обращался психиатр, была Обществом естественной истории, но пусть это название не вводит вас в заблуждение: среди слушателей были ученые, врачи, чиновники и интеллектуалы. Речь Пинеля, опубликованная позже под заголовком «Мемуары о безумии», представляла собой одновременно научный трактат, манифест и просьбу.

История лечебницы Зонненштайн начинается с врача по имени Эрнст Готлоб Пиниц, а история самого Пиница берет начало с Пинеля. История Пинеля, в свою очередь, проистекает из момента, когда он пришел навестить влюбленных и патриотов в мужскую палату пыток. И тех, и других, разумеется, можно было найти и в других местах. В лечебнице Бисетр в 1793 году фокус заключался в умении видеть.

Ступи я на свое безумное поприще во времена Пиница, проходила бы лечение в месте, где было фортепиано, библиотека, капеллан, концерты и вид на Эльбу. Возможно, я бы готовила или занималась садоводством – и потому, что это полезные занятия, и потому, что они мне нравятся. Мой врач имел бы лицо херувима и называл бы улучшение состояния пациентов своей величайшей радостью.

Будь Филипп Пинель моим врачом в Париже в конце XVIII века, он застал бы меня закованной в цепи, голодной и скорчившейся в грязи. Степень страданий, до которой в этих заведениях доводили пациентов – почти до одичания, – обеспечивала лечебницам той эпохи небольшой доход. Посетители могли прийти и поглазеть на обитателей лечебницы всего за несколько пенни – развлечение сродни воскресному посещению зоопарка. Наблюдатели ждали бы, что я буду исходить пеной и визжать, а чтобы зрелище состоялось, стража или даже сами посетители донимали бы меня пинками и ударами плеткой.

С приходом Пинеля и его коллеги Жан-Батиста Пюссена с меня сняли бы оковы. И с других женщин тоже. На протяжении сорока пяти лет они оба боролись с этими страшными мерами. Меня наконец стали бы хорошо кормить, даже, благодаря Пюссену, давали бы те самые «сочные и вкусные» супы, о которых упоминал Пинель в своем обращении к Обществу. Врач исписал бы несколько тетрадей, фиксируя мои мысли и историю жизни. И никаких карточек, как у Крепелина.

Я никогда не считала себя безумной в том смысле, в каком другие могут его понимать – погруженной в бессмысленную иррациональность. Но, если бы в тех обстоятельствах встретила Пинеля, думаю, поверила бы в собственное безумие.

Значение Пинеля для психиатрии невозможно переоценить, и без него нельзя понять первое воплощение Зонненштайна времен Пауля Шребера – воплощение, которое сделало будущий образ лечебницы еще мрачнее. У Пинеля была насмешливая улыбка и высокий лоб, настолько высокий, что почти делал его карикатурой на интеллектуала. Историк Джордж Руссо сравнил место Пинеля в области психиатрии с местом Исаака Ньютона в естественных науках. Это сравнение уместно, если представить, что Ньютон не только продвинул наши знания, но и спас огромное количество людей от пожизненных физических страданий.

Пинель пришел в область, которая не имела названия и, следовательно, не существовала. Христиан Рейль придумает термин «психиатрия» (от немецкого psychiatrie), означающий «забота о душе», в 1808 году. Специалистов по работе с душевнобольными во времена Пинеля не было – были просто врачи. Они применяли кровопускание, назначали огромные дозы слабительных и рвотных препаратов, искусственно создавали раны, а затем прижигали их химикатами – такая практика получила название «блистеринг». К безумным относились как к звероподобным и обращались с ними соответствующим образом, тем самым насильно вгоняя их в ту самую животную роль, которая им приписывалась. Безумных также считали вырожденцами и