Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

энтузиазмом, исходящим от испытывающих проблемы с историей неокрепелинианцев Северной Америки». Биологическая психиатрия действительно решала множество проблем. Наука в теории свободна от предвзятости, а психотерапевты не могут подкручивать нейромедиаторы. Многие назначаемые препараты были в ходу еще с 1950‐х. Риторика «болезни» исходила, больше основываясь на брендинге, чем на реальных фактах о мозге.

В разгар коронавирусного кризиса, за два года до того, как Кристоф Кох признал поражение в пари о трудной проблеме сознания, психические заболевания были объявлены «второй пандемией». Я не знаю, откуда взялось это выражение, но оно встречается семь миллионов раз в интернет‐поиске, в популярных медиа, текстах Национальных институтов здравоохранения, отраслевых рупорах вроде Psychiatric Times. COVID-19 причинил много страданий, но увеличение психического дистресса началось за несколько десятилетий до пандемии. В 2000 году менее 7 % американцев принимали выписанные им психофармакологические препараты. К 2014 году их число увеличилось почти до 13 %, а сейчас составляет почти четверть населения США. В росте тревожных расстройств (особенно среди молодежи) винили, казалось, все, что только можно: социальные сети, культ тела, видеоигры, коронавирус. Я недавно читала статью, размещенную на сайте CNN, в которой было сказано, что причиной кризиса психических заболеваний у молодого поколения стала гиперопека со стороны родителей.

Наука обычно с подозрением смотрит на средство, применяемое все в больших масштабах, от проблемы, которая усугубляется в геометрической прогрессии. Не думаю, что рассмотрение мозга как физического объекта ошибочно. Наши тела, писала Доротея Бук, влияют на все – от вашего пищеварения может частично зависеть, чувствуете ли вы себя счастливым.

Здоровье кишечника влияет на настроение. Но чисто биологическое мышление в лучшем случае было бы упрощением, как если бы я сказала, что ваше счастье зависит только от состояния кишечника.

Хотя теорию нейромедиаторов, как ее преподают, в значительной степени опровергли и все чаще используются термины вроде «биопсихосоциальной» модели психиатрии, большинство пациентов с душевной болью лечат рецептурным препаратом, выписанным менее чем за полчаса. Словно жонглер, Крепелин решает множество проблем. Просто многие из них не касаются пациента.

Современные методы – тайно или вполне очевидно – лишены того, что отличало все лучшее «врачевание безумия» в прошлом: надежды однажды стать ненужными. Речь об излечении в подлинном смысле – а не о «излечении», которое подразумевает пожизненный ежедневный прием лекарств. Одной из причин, по которой диабет стал «золотым стандартом» сравнения с психическими расстройствами («такой же болезнью»), является тот факт, что диабетики не могут жить без медикаментов.

В нацистской Германии психиатрические учреждения практиковали проведение экскурсий. Эгльфинг-Хаар в Баварии стал центром смерти в конце 1930‐х, в основном для детей‐инвалидов. На протяжении всего десятилетия в стенах Эгльфинга проводилось более двадцати тысяч экскурсий, многие из которых курировал директор и ученик Крепелина Герман Пфанмюллер. Среди посетителей были военные и широкая публика, даже группы из местных школ. Экскурсии завершались лекцией врача, использующего пациентов как живые модели, и предназначались для поддержки стерилизации и уничтожения. Один подросток написал в школьной газете, что, очевидно, само учреждение сделало своих пациентов безумными. Американский психолог по имени Дэвид Розенхан, который симулировал симптомы и добровольно отправился в учреждение в 1970‐х, сказал, что любой сойдет с ума в условиях, которые он там обнаружил. История Розенхана, которую вы найдете в главе 13 вместе с полной историей DSM, добавила мрака и без того тяжелому десятилетию психиатрии. Основываясь на собственной истории лечения, я могу подтвердить каждое слово Розенхана. Это мудрая медицина, которая сама себе создает пациентов.

Пусть крепелинианцы и их поздние последователи меня простят, но я четко осознаю, зачем мне нужен был тот самый голос диктора, который слышала в ночь смерти мамы. Даже через боль мое сознание выполняло реальную работу. Горе утраты не отпускало меня неделями. Даже спустя годы я чувствовала ее отголоски. У мамы была болезнь Альцгеймера. По крепелинианским стандартам, она достигла конечной точки, в которой все виды деменции, включая шизофрению, выглядят одинаково.

В обрывках маминых воспоминаний о семье меня почти не было. Она знала, что я существую и что я ее дочь, но она будто бы вычеркивала меня из отдельных событий.

Если мой отец упоминал поездку к сестре в Нью-Йорк, она говорила: «Да, помню, ездили. Ты, Крис (мой брат) и я, но Сьюзи там не было». Когда папа говорил: «Сьюзи было восемь, мы бы не оставили ее одну», – моя мать отвечала: «Да, забавно, а мы взяли и поехали без нее». Когда мы навещали ее и я вдруг оказывалась вне поля зрения, она говорила отцу, что я уехала в аэропорт. В голове моей матери я ездила туда и снова возвращалась по десять раз на дню. Ее сознание справлялось с нашими трудными отношениями с помощью ловкого трюка, который Крепелин не понял бы, но Фрейд распознал бы сразу.

А еще мама говорила отцу, что знает о его желании завести роман с женщиной, которая им помогала. У него была нездоровая связь с этой дамой, продолжавшаяся и после смерти матери. Обвинения оказались удивительно проницательными, хотя мама никогда не была столь догадлива, пока не впала в деменцию. На деле же все было давно очевидно. Незадолго до смерти она, лежа на больничной кровати, пыталась ударить ту женщину. А это значит, что, даже если мозг буквально усыпан нейрофибриллярными бляшками, психика сохраняет свою суть.

Мама умерла после визита в больницу. Она собиралась провести там только одну ночь, а осталась на несколько недель. Оба лечащих врача ничего толком сказать не могли, путались в диагнозах. Сначала, по версии одного из них, у нее была инфекция мочевыводящих путей. Другой врач предположил рак легких. Когда мы наконец добились перевода в хоспис, мать скончалась. Именно тогда в моей голове возник монотонный голос диктора, погрузивший меня в мир сводок о пробках, плохой погоды и других проблем, не связанных со смертью. Он вернул меня к жизни после всех этих вычеркиваний из воспоминаний, после диагнозов, которые были больше похожи на шарики, случайным образом выпавшие из лототрона. Голос пугал, но в то же время «заземлял» меня. Я вернулась домой с ощущением, что какое‐то фундаментальное бдение, долгая борьба с чем‐то потусторонним, закончилась.

В 2011 году газета Albany Times Union опубликовала статью врача‐стажерки под названием «Психиатрия: единственная специальность, где можно ненавидеть своих пациентов». Автор рассказывала о пациентке, которая ее «просто выбесила». Ярость, которую она, по ее словам, ощутила, служила для нее диагностическим признаком пограничного расстройства личности – диагноза, связанного с перепадами настроения и непредсказуемым поведением, который почти всегда ставят женщинам. «Я узнала, что эмоциональные реакции на пациентов… считаются ценными в диагностике, – пишет она. – По правде говоря,