Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

в доме родителей нет радиаторов. Он был бредом внутри бреда. Я однажды написала, что, если вы встретите меня, я с большой долей вероятности не буду галлюцинировать. После этого поняла, что это правда лишь в самом буквальном, формальном смысле. Я, как правило, не буду обращать внимания на свои галлюцинации, хотя неделями держала в голове радиатор, который не был радиатором (что в обычном мире поняла бы мгновенно). Я по‐прежнему слышу, как говорят птицы, и у меня громкая внутренняя эхолалия. Между вниманием и переживанием есть тонкое, но существенное различие.

Бук всю жизнь говорила, что больше всего психиатрии нужен диалог. «Пока мы разговариваем друг с другом, – повторяла она на интервью, выступлениях и протестах, в которых иногда участвовала, – мы не убиваем друг друга». Историк Ута Хофман писала о немецких программах эвтаназии, что «больные и инвалиды не пережили конец войны как перелом, сравнимый с освобождением заключенных из концентрационных лагерей; они не были ни освобождены от своего состояния, ни избавлены от будущих предрассудков». Я не смогу вызвать такой перелом, но могу поведать эту историю как человек, вовлеченный и в евгенические действия, и в их последствия. У моего народа никогда не было коллективного осмысления, не было установки «никогда не забывать».

Великий реформатор XVIII века Филипп Пинель писал, что высшим призванием психиатрического врача было понимание «надежд и мечтаний» каждого пациента. Пинель возвращал надежду через понимание индивидуума. Он вернул жизни многим пациентам, которых обнаружил в своих парижских лечебницах в варварских условиях. Именно ученик Пинеля, Эрнст Пиниц, превратил Зонненштайн в вершину европейской психиатрии. «Моральное лечение»[1] Пинеля и первая попытка заботы о ментальном здоровье в этой лечебнице могли бы стать основой для достойного настоящего, но остались лишь страницей в прошлом, не оказав на него влияния.

Движения вроде Mad Pride и the Hearing Voices Movement[2] изменили многие жизни, отстаивая концепцию amor mentis. Критика биологической психиатрии существует как внутри, так и вне профессии. В этой области работают хорошие люди, которые хотят исцелять своих пациентов. Но лечение по‐прежнему следует биологическим принципам, зародившимся в 1980‐х: двадцать минут или около того на диагноз, проверка симптомов по чек‐листу, затем выписывание рецепта. Такой порядок был необходим для оформления страховых выплат и функционирования индустриально‐психиатрического комплекса. Немногие врачи и еще меньше пациентов знают о сложности отмены психотропных препаратов, о проблемах – тревоге и депрессии, – вызываемых синдромом отмены, поэтому рецепты зачастую становятся пожизненными. Если «разговор» по правилам Бук и происходит, то обычно в кабинете платного терапевта, доступного лишь тем, у кого есть страховка, – и этот терапевт, как правило, не общается с врачом, выписывающим рецепты. Без благоговения перед разумом медицина продолжит попадать в ловушки своей истории.

«Я понимаю «исцеление» в том смысле, что человек интегрирует опыт своего психотического эпизода и больше не должен отщеплять его от себя или подавлять», – писала Бук. Под интеграцией она имела в виду жизнь в целостности, а не в состоянии, которое она описывала как «неспособность работать или учиться должным образом… потому что психотический опыт был важнее». По этому стандарту – а не медицинскому – Бук была исцелена.

Каждый человек – это отдельный «прекрасный мир», как выражается Анил Сет. Я люблю узнавать об этих мирах. Когда писала свою книгу A Mind Apart («Разум особый»), спрашивала людей, как они думают, и сейчас продолжаю это практиковать. Именно не о чем, а как – каким образом они фактически складывают мысли. Один человек говорил мне, что у него есть ментальный лифт, останавливающийся на разных этажах для разных предметов (о, эти чудесные лифты!). Несколько человек сказали, что могут думать только в диалоге, используя реальных или воображаемых людей как партнеров. Один мужчина держит картотеку всех, кого знает, вытаскивая мысли о людях из картотеки, как карточки. Многие делились, что замечают, как сказал один мужчина, «взгляды беспокойства» от медицинских работников, если описывают свои внутренние миры. Как и мои студенты, люди беспокоятся, что их ментальное содержание, хотя они считают его очень естественным, может само по себе указывать на то, что они «больны».

Анил Сет поделился со мной убеждением: «Если явить миру внутреннее разнообразие, мы сможем преобразить общество не меньше, чем преобразило его признание разнообразия внешнего, видимого».

Причем нейроотличность – не обособленная категория, а присущая человеку черта. Хотелось бы, чтобы моя история послужила этому преображению. Удивительно, что медицинская сфера, занимающаяся изучением мышления, по сути дела, сама о нем не размышляет.

В двенадцать лет я записала в дневник, что жизнь подобна спектаклю, а люди – актеры в «одеяниях такой сложности и замысловатости, что ослепляют всякого, кто достаточно нетороплив, чтобы поразмыслить над ними». Эта «неторопливость» в размышлениях, как мне показалось, не является нормой. Быть достаточно неторопливым означало позволить мозгу нарушать установленные правила. Я чувствовала тогда, что способна на это, и мое отличие позволяло этим «одеяниям» (думаю, в юности выбрала слово, наделенное большей магией, нежели просто «одежда») ослеплять. Представить не могу, как выглядела в глазах окружающих, когда созерцала эти «одеяния». Вероятно, общаться со мной было непросто. Но именно в этой версии истории я желаю существовать.

Глава 1

Естественное самоочищение нашего народа. Эмиль Крепелин и его наследие

Правитель, обладающий неограниченной властью и руководствующийся нынешними научными достижениями, при условии жесткого вмешательства в человеческие обычаи, смог бы за несколько десятилетий добиться аналогичного снижения количества безумия.

Эмиль Крепелин

Хотя характер и масштаб психиатрических злоупотреблений в Германии с 1933 по 1945 год были уникальными в истории профессии, сами психиатры по‐прежнему остаются в высокой степени подвержены этическим проступкам – во многом из‐за того, как общество и они сами определяют и воспринимают их роль и власть. Заблуждением было бы считать, что обстоятельства Холокоста были совершенно исключительными и не способны повториться вновь.

Раэль Строус, книга Psychiatry During the Nazi Era

В 1998 году нейробиолог Кристоф Кох заключил пари с философом сознания[3] Дэвидом Чалмерсом, что через двадцать пять лет трудная проблема[4] будет решена. 1990‐е были «Десятилетием мозга», как назвал их президент Джордж Буш‐старший. Новые инструменты, в том числе функциональная МРТ, показывали мозг в действии. Наука узнала многое, но не столько, сколько хотела бы. И к решению трудной проблемы не приблизилась. В 2023 году Кох признал поражение и подарил Чалмерсу дорогое мадерское вино. А победитель пари знает о трудной проблеме не понаслышке, ведь именно он придумал этот термин. Сомневаюсь, что кто‐либо из современных ученых, работающих с сознанием, ввязался бы сейчас в подобный спор, еще