Красный. Пепел - Максим Александров

монголы. Я слышал о них. Слухи о них идут по всей степи уже не первый год. Говорят, они пришли из-за Каспия, из земель, о которых мы и не знали. Они разорили Хорезм — целое царство! Они разбили половцев, погнали их на запад, как овец. И теперь они здесь.

Гостомысл крякнул и хмыкнул — насмешливо, но неуверенно. Его маленькие глазки сузились.

— Монголы, говоришь? Я слышал это имя. Торговцы из Булгара привозили вести. Да только кто их знает, этих торговцев? Врут они, чтобы товар дороже продать. Может, и нет никаких монголов. Может, хорезмийцы это, которых мы путаем. Откуда тебе знать?

— Я знаю, — сказал Олег твёрдо. — Половцы бегут. Не от хорезмийцев. От монголов. Я слышал их имена — Субедей, Джебе. Это те, кто был на Калке. Они тогда ушли, но вернулись. И теперь они не уйдут, пока не сожгут всё, что стоит на их пути.

— А откуда ты их знаешь? — подал голос Гостомысл. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно сжались на коленях. — Откуда у тебя такие вести? Ты в степи не был, ты на торгу не сидел, ты с купцами не говорил. Откуда?

Олег перекрестился — медленно, истово.

— Сон мне был. — Голос его стал тише, но твёрже. — Но не только сон. Я слушал то же, что и вы. Видел то же, что и вы. Просто я сложил два и два. Половцы бегут. Хорезм пал. Булгары готовятся к войне. А мы сидим и гадаем, кто на Воронеже стоит. Так вот я вам говорю: это они. Монголы. Те самые, о ком слухи ходят уже тринадцать лет. Они пришли за нами. И если мы не начнём готовиться сейчас — вскоре от Рязани останется только пепел.

В палате повисла тишина.

Гостомысл молчал, уставившись в стол. Его толстые пальцы, унизанные перстнями, нервно сжались на коленях. Добрыня Лукич задумчиво оглаживал бороду — жест, который Олег уже начал узнавать: старый боярин всегда так делал, когда что-то обдумывал.

Слева от него, на лавке, сидел боярин Прокофий — дородный, краснолицый, с окладистой рыжеватой бородой, которую он то и дело теребил. Он переглянулся с соседом, потом подался вперёд и громко, с присвистом, выдохнул воздух сквозь зубы.

— Монголы, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Слышал я это имя. Торговцы из Булгара сказывали. Да только я думал — то байки, чтобы страху нагнать. А оно вон как…

Рядом с ним сидел боярин Михалко — сухой, жилистый, с жёстким птичьим лицом и глубоко посаженными глазами, которые смотрели из-под насупленных бровей. Он молчал, поджав губы, но его правая рука, лежавшая на колене, медленно сжималась в кулак и разжималась — ритмично, как у человека, который считает про себя и не может остановиться.

Дальше, у самого входа, стоял молодой боярин Ратибор — прямой, с непокорным чубом, выбивавшимся из-под шапки. Он дёрнул плечом, будто сбрасывал чужую руку, и глянул на Олега так, словно видел его впервые. Но так и не стал ничего говорить.

Из-за его спины послышался шёпот — ещё двое бояр, сидевших в дальнем углу, зашевелились, переглянулись. Один, седой как лунь, в тёмном кафтане с потёртыми локтями, покачал головой и что-то тихо сказал соседу. Тот — помоложе, с цепким взглядом и тонким носом, — в ответ только развёл руками. Владыка Евфимий, до того сидевший неподвижно, чуть приподнял голову и посмотрел на Олега долгим, пронзительным взглядом. Мирослав стоял у двери, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. Но Олег видел: он верит. Или хочет верить.

Юрий смотрел на младшего брата долго — так, как смотрят на человека, которого видят впервые. Потом медленно кивнул.

— Добро, — сказал он. — Допустим, ты прав. Допустим, это они. Что нам делать?

— Готовиться, — ответил Олег. — Укреплять стены. Копить припасы. Ковать оружие. И думать не о том, как отбиться от тысячи, а о том, как выстоять против тьмы. Потому что их будет много. Очень много. И они не уйдут просто так.

Видел, как горят наши города, как падают стены, как бегут люди, а их настигают стрелы. — Он перевёл дыхание. — Не знаю, от Бога тот сон или от лукавого. Но лучше нам перекреститься и начать готовиться, чем сидеть сложа руки и ждать, пока беда сама придёт к воротам.

В палате повисла тишина — но недолгая, вязкая, как перед грозой.

Гостомысл крякнул, подался вперёд, упёр ладони в колени. Его мясистое лицо налилось багровым отливом, маленькие глазки сузились.

— Сон? — переспросил он, и в голосе его звякнула насмешка. Он хмыкнул, качнул головой, потом утёр губы тыльной стороной ладони. — Княже Олег, мы тут о деле говорим. О дозорах, о войске неведомом. А ты нам — сны пересказываешь. Может, тебе с вечера браги лишку плеснули? Так то не повод бояр пугать.

— Браги? — Мирослав, стоявший у двери, шагнул вперёд. Кованые сапоги тяжело ударили в пол. Он был немолод, лет под пятьдесят, но держался прямо, как берёза — с той особенной, негнущейся выправкой старого воина, который носил доспех с двадцати лет. Лицо его, обветренное и суровое, было изрезано сетью морщин — особенно у глаз, которые смотрели из-под густых седеющих бровей с неизменной настороженностью. Короткая, с проседью борода была аккуратно подстрижена — редкость для дружинника. При каждом шаге его кольчуга негромко звякала — кольцо о кольцо. — Ты, Гостомысл, княжьего брата за пьяницу держишь? Олег Ингваревич не из тех, кто попусту бредит. Ежели говорит «сон» — значит, было что-то.

— Да я разве что говорю? — Гостомысл развёл руками. Его ладони, широкие, с короткими толстыми пальцами, были унизаны перстнями — два на каждой руке, тяжёлые, с тёмными камнями. — Я только говорю: дело серьёзное, а тут — сны. Может, оно и правда, кто ж знает. Но не след нам с одного сна стены рушить и людей в страх вгонять.

Добрыня Лукич огладил длинную седую бороду — жест спокойный, привычный, как у человека, который привык взвешивать слова. Посмотрел на Олега, потом на Гостомысла.

— Сны, — произнёс он задумчиво, — разные бывают. Бывает, что и вещие. Я в Новгороде знал купца — ему приснилось, что ладья его на Волхове перевернётся. Проснулся, пошёл, своими руками снасти проверил