Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Лежавшие на камнях бойцы подняли головы, стали прислушиваться. Калюжный мельком взглянул на них и раздраженно ответил:

– Я и шел воротить остальных… Не дошел только. – Предательская дрожь пробежала по лицу зама. Круглов пронзил Калюжного взглядом:

– Это отчего же ты не дошел? – прошипел он.

Калюжный отвернулся:

– Стрелять стали…

– Стрелять, значит? Прокопенко!

– Я, командир! – отозвался комвзвод.

– Обойди-ка заимку… Нет ли кого еще вокруг нее… Да загляни, на месте ли пленник…

Прокопенко сначала поморщился, словно соображая, о чем его просят, потом смекнул: о таинственном стрелке.

– Понял! – кивнул он и, перескочив через угол крыльца, промчал за амбар.

Круглов, не спуская глаз с лица зама, вновь прошипел сквозь зубы:

– А теперь скажи, дорогой товарищ, где стрельнули в первый раз?

В цепи лежавших на склоне чекистов послышались возгласы:

– Пыреев!

– С Петрушиным, что ли?

– С ним, точно!

Калюжный обернулся: к заимке, вверх по склону, ехал верхом Пыреев. Рядом, держа лошадь под узды, брел сгорбленный Петрушин: через седло свешивалось тело убитого друга. Они приблизились к бездыханному бандиту; оглядев его, прошли ко второму, к третьему… Видно было, что Пыреев качал головой.

– Сыновей прикончили Чалого, обоих! – прокричал он издали. – Теперь ждите самого!

Калюжный повернул голову и кивком показал в сторону Пыреева:

– Оттуда стреляли…

Неожиданно Круглов подхватил его ручищей за отворот шинели, повернулся с ним, как с игрушкой, и протолкнул к углу заимки.

– И ты не слышал, что сначала стреляли здесь, в окно? – взревел он. Чекисты повскакивали, не понимая, что происходит. – И кто же это стрелял? Уж не ты ли?

Калюжный сбил руку командира и непроизвольно сделал несколько шагов назад.

– Уж не в тебе ли признал Мохов колчаковскую шкуру? И не за это ли ты застрелил его, мразь? – Круглов с силой толкнул Калюжного в грудь, и тот, не устояв, пробежал еще несколько шагов назад. – То-то ты признал Дункеля на Гнилухе! То-то все о дамах беспокоился! Пришел, гад, послушать, что с ними сталось? Не поленился, сволочь? Отвечай, что про ящики знаешь! Где золото? – Револьвер уткнулся в грудь Калюжного. Внезапно тот побагровел и с ненавистью плюнул в лицо Круглова:

– Ящики тебе? Золото? Выкуси! – Калюжный ткнул в опешившего комэска увесистую фигу. – Проср… вы свое золото, товарищ! Я тебе вот что скажу на прощание: женщины те больше стоили, чем твои поганые ящики!

Он отпрянул назад и выхватил револьвер: раздался щелчок… потом еще один и еще… Патроны были расстреляны. Он с отчаянием откинул револьвер, рванул на груди шинель и, вытаращив безумные глаза, проревел:

– Стреляй! Смотри, как офицеры умирают!

Круглов медленно оттер с лица слюну, молча, не сводя глаз с Калюжного, навел наган на распахнутую грудь…

В ту же минуту позади, слева, раздался топот копыт: Пыреев, хлеща нагайкой свою и чужую лошадей, вместе с ухватившимся за седло Петрушиным, пронесся мимо вновь повалившихся на камни чекистов.

– Чалый! – на скаку прокричал он.

В глазах комэска потемнело. Опустив револьвер, он через плечо посмотрел на мчавшихся всадников, которых почему-то было значительно больше десятка; повернулся и… неожиданно для всех шагнул навстречу.

Круглов сразу узнал человека, мчащегося впереди всех – седого, без шапки, с длинными ногами, почти касающимися земли… Чалый… И хотя было неблизко, Григорий разглядел его лицо – перекошенное ненавистью, готовое на смерть…

Справа истошно прокричал Пыреев, умоляя его вернуться; позади зашаркал по камням убегающий Калюжный, прогремело: «Стой, шкура!» – и зычный одинокий выстрел Прокопенко эхом разнесся по склону Собачьей горы… Вслед за глухим звуком упавшего тела грянула залпом залегшая цепь…

Но Круглов, казалось, ничего этого не слышал; не оборачиваясь, он шел вперед, во весь рост, глядя в одну точку – в лицо Чалого, также не отрывающего глаз от своего врага.

Мимо прожужжало несколько пуль; с обеих сторон загрохотали с новою силой выстрелы… Вот уже всадник совсем рядом, вот уже поднял карабин, стал целиться… Круглов остановился, вытянул вперед руку и выстрелил.

Он видел, как обмякло тело Чалого, как уткнулась седая голова в гриву и как, выпустив карабин, сползли с лошадиной шеи и свисли длинные безжизненные руки… В ту же минуту что-то горячее, острое обожгло его грудь: в глазах пронеслись мать, отец; всплыло и пропало лицо Кольки, Остапова и все погрузилось во мрак…

Глава 21

Лес, к которому путники вышли из тумана, оказался узкой полосой кедровника, тянувшегося вдоль всего подножия Николиной горы. Пройдя ее, они оказались у обнаженных скал, более крутых и менее поросших растительностью, чем склоны Собачьей, оттого, видимо, казавшихся более суровыми и неприступными. Прохор, оставив остальных, покружил по камням в поисках места для лагеря и, остановившись в ста пятидесяти метрах выше и в стороне, подозвал наблюдавших за ним путников.

– Здесь станем! – сказал он, когда те подошли. – Место ровное, и до «золота» вашего недалече…

Все огляделись.

– А пещера где? – спросил Савелий.

– Пещера-то? Вон она, напротив того камня… – Прохор махнул в сторону узкой скалы, словно поднятый кверху палец, торчащей несколько в стороне от горы. – Это отсюда он кажется башенкой. А чуть отойдешь – так это каменная стена… Аккурат, перед пещерой в Николиной горе. Из-за этой стены пещера с Волчьих камней и видна только верхом, полоской…

«…И увидеть ее можно, лишь взобравшись на “могилу”, – подумал Павел. – Но если пещера скрыта такой огромной скалой, значит, не так уж она мала…»

– Ну-ка, ученый! – оторвал его от мыслей Прохор. – И ты, Трофим, за вещами сходите девчат! Мы пока палатки справим. Дуйте!

По пути к лесу и Павел, и Трофим пытались разглядеть таинственную стену; и лишь когда они спустились к кедровнику – торчавший каменный палец действительно развернулся в почти отвесную скалу, точно крепостной бастион прикрывающую угрюмую гору…

– Эх-ма! – восхищенно воскликнул Трофим, остановившись. – Да она, видать, огромна, пещера-то!

Павел промолчал.

Однако не только их раздирало любопытство. Когда с рюкзаками они вернулись к месту стоянки, Даша и Настя готовили бутерброды, мужчины заканчивали ставить палатки, но за делом каждый из них то и дело устремлял пытливый взор в сторону высившейся скалы… Кроме, быть может, старика Прохора, который, поглядывая на замиравших время от времени путников, отчего-то недовольно кряхтел, но никого не одергивал. Даже когда, разложив вещи, расселись для перекуса, путники продолжали коситься на гору, непременно переводя испытующий взгляд на старого охотника.

Однако дед, казалось, забыл, для чего пришел. Он равнодушно покусывал бутерброд, долго пережевывал, неторопливо запивал водой, а, покончив с едой, не спеша обтер о штаны нож, вложил его в ножны и стал закуривать…

Трофим