Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

чего мне не хватает, чтобы стать настоящим революционером»[395]. Он начал читать Маркса, Ленина, Мариатеги, книги о китайской революции, и, когда сбылись предсказания и разорвались первые бомбы, он уже прекрасно знал, чью сторону занять в этой истории.

Истеричная и необоснованная шумиха превратилась в самоисполняющееся пророчество. Не Арбенс, а интервенция ЦРУ способствовала распространению коммунизма в Латинской Америке. Все латиноамериканские национально-народные движения, начиная с АПРА и PRI и заканчивая MNR и перонистским и жетулистским популизмом, представляли собой барьер против коммунизма, а иногда были его открытыми врагами. Обвинение против Арбенса было не просто ошибкой, а ложью, уткой, которая повлияла на идеологический курс Че Гевары. Хотя он не попал на фронт и оказался в арьергарде, в госпитале, где лечил раненых, он усвоил важные уроки. Первый заключался в том, что коммунизм – это будущее Латинской Америки; второй – что армии доверять нельзя: чтобы укрепить революцию, ее нужно сначала вычистить, не оставив ни одного сомневающегося или склонного к предательству элемента. После 1959 года Гевара стремился осуществить два этих урока на практике в революционной Кубе, когда стал палачом Ла-Кабаньи – крепости, где торжествующие революционеры расстреляли сотни военных Батисты.

Но чтобы найти свое место в истории, ему пришлось укрыться в аргентинском посольстве и ждать, пока ему разрешили уехать в Мексику. Там он встретился с Фиделем Кастро, присоединился к кубинским революционерам, а потом отплыл на Кубу, чтобы реализовать там то, что в Гватемале было лишь фантастической спекуляцией.

Шаг третий: яхта «Гранма», высадка на Кубе и помощь со стороны гражданского общества

В Мексике помощь для своей революционной авантюры продолжал искать Фидель Кастро. Куда бы он ни приезжал, где бы ни получал микрофон, он уверял, что до конца 1956 года прибудет на Кубу с группой смельчаков, готовых освободить свою родину. Он даже осмелился назвать точную дату: он хотел прибыть к годовщине штурма казарм Монкада, но не смог сделать этого из-за ряда препятствий, которые вынудили отложить высадку до начала декабря. Сначала Кастро нужно было найти финансирование, подготовить отряд и купить судно, способное преодолеть расстояние между Мексикой и Кубой. В конце концов он нашел знаменитую «Гранму» – ветхую яхту, рассчитанную не более чем на тридцать человек, куда лидер националистов сумел запихнуть 82 герильерос. Перегруз замедлил плавание, что стоило им трех дополнительных дней в море. Когда они достигли Кубы, их союзники из «Движения 26 июля» во главе с Франком Паисом уже подняли восстание в Сантьяго-де-Куба. Отряду Кастро даже не удалось высадиться в Никеро, как они планировали, потому что путь им преградило мангровое болото. С огромным трудом, оставив большую часть вооружения на севшей на мель яхте, голодные и потерянные, они добрались до материка, где разделились на группы, которые пошли разными тропами и остались без связи с внешним миром. Кроме того, Батиста был отлично осведомлен о высадке, и его войска уже заняли позиции и ожидали революционеров. Обстрел начался сразу же, и Че Геваре не пришлось днями ждать первого столкновения со смертью. В первой же стычке с солдатами пуля ранила его в шею. Ему повезло: большинство революционеров пали или были схвачены в те первые часы хаоса. Это катастрофическое начало предвещало Кастро такой же конец, какой выпал Марти. Молодой адвокат должен был погибнуть из-за нетерпеливости, неуклюжести и неопытности; его шансы выжить были невелики, и все же случай его пощадил. Ему, его брату Раулю, Камило Сьенфуэгосу, Че Геваре и некоторым другим удалось пробраться в Сьерра-Маэстру, установить контакты с сочувствовавшими крестьянами и получить наконец логистическую помощь от Селии Санчес и Убера Матоса – их гражданских связных на острове.

Начиналась новая латиноамериканская революция, которая в некотором смысле воплощала в себе цели, ценности и задачи пяти более ранних великих революций континента: мексиканской, сандинистской, пуэрто-риканской, боливийской и гватемальской Арбенса. Ведь с 1956 до начала января 1959 года, когда Батиста, загнанный в угол атаками барбудос и всеобщим восстанием кубинцев, покинул остров и бежал в Доминиканскую Республику Рафаэля Трухильо, цели Кубинской революции повторяли националистические и антиимпериалистические требования, которыми прежде вдохновлялись все революции континента. С этими требованиями и целями могли согласиться правые националисты и левые национал-популисты, ариэлисты и авангардисты, и даже фашисты, демократические антиимпериалисты и демопопулисты вроде Перона. В целом они сводились к политической независимости, контролю над экономикой и модернизации общества, а также мерам по интеграции в социум маргинальных слоев населения посредством образовательных, аграрных и налоговых реформ. Но идеал, за который бойцы сражались, – это одно, а реальность, с которой столкнулись те, кто пришел к власти, – совсем другое. После двух лет борьбы революционеры одержали победу там, где Марти проиграл. Структуры, созданные Батистой, рушились, как карточный домик, не только из-за действий герильерос, но и потому, что многие слои общества были по горло сыты диктатурой и хотели избавиться от тирана, которого поддерживали США. Что творилось в голове у Кастро, когда он оказался в Гаване в роли бесспорного лидера революции, неизвестно. Очевидно, что до этого момента, в отличие от Че и брата Рауля, он оставался националистом, сторонником национально-освободительной борьбы и не более того, но верно и то, что рекомендуемая марксизмом-ленинизмом роль верховного вождя герою победившей революции подходила идеально. Только убежденные демократы вершат революции, зная, что будущее их стран определят не они, а другие, гражданские, избранные народом. А Фидель Кастро не был ни Хосе Фигересом, ни Ромуло Бетанкуром. Как и они, он хотел освободить Карибы и покончить с проимпериалистическими тираниями, но, получив власть, предал свои первоначальные намерения. В итоге американистская революция превратилась в нечто иное, не похожее на мечты Марти, Родо, Васконселоса, Айя де ла Торре и многих других, и уж тем более на грезы Фигереса и Бетанкура.

Сравнение в данном случае красноречиво: костариканец заложил основы социал-демократии, которая, не будучи антиимпериалистической, поддерживала хорошие отношения с США, а венесуэлец основал процветающую демократию, которая не допускала какого-либо вмешательства США. Как выразился писатель Родриго Бланко, Венесуэла так и не стала задним двором США – это США стали торговым центром Венесуэлы; что, впрочем, уже нечто совершенно иное. А тем временем всего в нескольких милях, на Кубе, революция Кастро стала тем, чем быть не должна была: еще одной диктатурой, столь же авторитарной, как и диктатура Батисты, с тем лишь отягчающим обстоятельством, что она будет даже не националистической, опирающейся на собственные силы и возможности, а коммунистической, зависящей от прихоти и милосердия далекой державы, втянутой в напряженную и непредсказуемую холодную войну.

А именно это очень скоро и произошло. Кастро было проще установить вертикаль власти и превратить Кубу в тиранию, чем компенсировать экспроприацию земли. Проще было сохранить собственность на предприятия за государством, чем предоставить рабочим долю прибыли.