Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

Фачино рассказал о превосходном стратегическом плане, который предложил Белларион, и о том, как он и сотня швейцарцев сложили свои головы ради общего дела. Вряд ли его повествование глубоко тронуло Джанмарию, но на придворных и особенно на жителей Милана, услышавших о нем чуть позже, оно произвело огромное впечатление.

Было объявлено, что после торжественной мессы в честь победы в городе наступает траур по герою, положившему свою жизнь на ее алтарь, и Фачино приказал исполнить в церкви Святого Амброджо реквием[1026] в память спасителя отечества, чье имя, мало кому известное вчера, сегодня было у всех на устах. А уже почти забытая история с собаками вновь всплыла в памяти людей, склонных теперь усматривать в ней проявление особой милости Божьей и готовых чуть ли не причислить Беллариона к лику святых.

Но Фачино по приезде ожидала еще одна неприятная встреча — на этот раз со своей синьорой.

— Ты послал его на смерть! — вместо приветствия выпалила она своему мужу, едва тот шагнул через порог ее комнаты.

— Я послал его на смерть? — повторил он, ошеломленный как ее словами, так и тоном, каким они были произнесены.

— Ты знал, что его ждет, когда отправлял его удерживать этот брод.

— Я не посылал его; он сам захотел остаться там.

— Но ведь он еще мальчик и не отдавал себе отчета в том, чем рисковал.

В памяти Фачино неожиданно всплыла сцена, которую устроила его жена в тот вечер, когда они с Белларионом отправлялись в поход, и которую он увидел теперь в несколько ином свете. Ярость охватила все его существо, и вены на залившемся краской лбу вздулись, как веревки. Он грубо схватил ее за запястье, рискуя сломать его, и пристально посмотрел ей в глаза.

— Мальчик, говоришь? Твоя чрезмерная забота о нем заставляет предположить совсем другое. Что ты нашла в нем — мужчину?

— Я? — испуганно спросила она.

— Да, ты. Отвечай, кем он был для тебя?

— О чем ты говоришь, Фачино? Кем он мог быть? — чуть не плача пролепетала она.

— Я ничего не говорю, мадонна. Я спрашиваю.

— Он был для меня как сын, — побелевшими губами прошептала она и залилась слезами, — весьма своевременно надо сказать, поскольку они придавали необходимую естественность роли, сыграть которую ей подсказывал инстинкт самосохранения. Фачино ослабил свою хватку и чуть отступил от нее, слегка смущенный, пристыженный и озадаченный, — в конце концов она была всего на десять лет старше Беллариона и никак не годилась ему в матери.

— У меня нет своих детей, — продолжала она уже с оттенком упрека в голосе, — и если я прижала его к своей пустой материнской груди, неужели ты заподозрил, что я… что я взяла его себе в любовники?

— Нет, — неловко солгал он, — я этого не заподозрил.

— А что же тогда? — все больше входя в роль, настаивала она.

Но он не ответил ей, а лишь молча стоял и буквально сверлил ее своими лихорадочно горящими глазами.

— Я не знаю! Ты расстраиваешь меня, Биче! — наконец воскликнул он и, тяжело ступая, вышел вон.

Однако зародившиеся в душе Фачино подозрения не желали рассеиваться, и поэтому на следующий вечер он был мрачен и задумчив, сидя рядом со своей женой на банкете честь регента Монферрато маркиза Теодоро, маркиза Джанджакомо и его сестры принцессы Валерии, чей визит был результатом недавних интриг Габриэлло Марии. Окончательно убедившись в слабости положения Джанмарии, Габриэлло испытывал серьезные опасения, что, вне зависимости от исхода конфликта между Фачино и Буонтерцо, его победитель может оказаться серьезной угрозой герцогу. Ничуть не меньше беспокоило его и влияние, приобретенное в Милане гвельфами с делла Торре во главе, которое в последнее время усилилось настолько, что поползли слухи о скором браке между герцогом и дочерью Малатесты из Римини, считавшегося вождем всех гвельфов Италии. А несмотря на слабость характера, Габриэлло трудно было упрекнуть в отсутствии стремления укрепить трон своего брата и, вследствие этого, обезопасить свое собственное положение управляющего герцогством.

Поэтому он предложил заключить союз между Джанмарией и другим могущественным гибеллином — правителем Монферрато маркизом Теодоро, старым другом и союзником его отца. Маркиз Теодоро, со своей стороны, был не прочь вернуть монферратской короне города Верчелли и Алессандрию, в свое время уступленные непобедимому Джангалеаццо, и давно облизывался на Геную, когда-то бывшую владением Монферрато. По его мнению, возвращение Верчелли и Алессандрии должно было стать одним из условий заключения союза, другим результатом которого явилось бы последующее отвоевание Генуи.

Поэтому, когда Алипранди, посол Милана в Касале, вручил маркизу Теодоро письма от герцога, написать которые того подтолкнула ревность к Фачино и увещевания Габриэлло, он в ответ на них поспешил в Милан, захватив с собой племянника, от чьего имени он правил, и племянницу. Принцессе тоже отводилось важное место как в интригах Габриэлло, так и в планах регента: первый рассчитывал с ее помощью предотвратить гибельный для себя брак Джанмарии с дочерью Малатесты, а последний намеревался выставить супружеский союз Джанмарии и Валерии Монферратской необходимым условием для подписания договора с герцогом.

Этим вечером, сидя за столом рядом с маркизом Теодоро и принцессой Валерией и исподтишка наблюдая за своим братом, Габриэлло вполне мог быть доволен тем, как начался визит высоких гостей. Все внимание Джанмарии сегодня было приковано к принцессе, и он буквально пожирал глазами белоснежную красоту ее лица, увенчанного короной каштановых, с золотым отливом волос. Он обращался только к ней, и в его поведении угадывалось желание нравиться и озадачивать, очаровывать и развлекать.

Принцесса, однако, оставалась равнодушна к его усилиям, но это только распаляло фантазию герцога, и в конце концов он не мог не остановиться на предмете, который в эти дни был у всех на устах.

— Вон там сидит Фачино Кане, граф Бьяндратский, — сообщил он ей, — самолюбивый выскочка, приписывающий себе победу, завоеванную для него чужими руками.

— Но чьими же, как не его собственными, ваше высочество? — поинтересовался маркиз Теодоро.

— Руками одного молокососа, которого он считал своим приемным сыном, — саркастически ответил герцог, делая акцент на последних словах, — некоего Беллариона.

— Как вы сказали — Беллариона? — оживился регент.

Принцесса в первый раз за весь вечер взглянула на ужасные черты лица Джанмарии, и тот, воодушевленный ее реакцией, поспешил продолжить:

— Дело в том, что Фачино своей неосмотрительностью поставил армию на грань поражения и наверняка погубил бы ее, если бы этот малый, Белларион, не подсказал Фачино уловку, с помощью которой тому удалось поменяться ролями с Буонтерцо и буквально вырвать победу из рук последнего.

— Уловку? — переспросила она,